Маска Лафатера
Шрифт:
Замечание: никакой растерянности, смятения, дескать «лицо его было спокойным и радостным». А ведь расставляемые Лафатером акценты, напротив, медленно, но верно взвинчивают напряжение. Атмосфера накаляется. Затишье перед бурей. Так и кажется: вот-вот прогремит выстрел!
Потом он гулял по площади, написал свое имя на городской стене у арки, зашел в стрелковый клуб, где залпом осушил кружку красного вина — у господина профессора Тоблера, в Вальдрайсе…
Тоблер — Тоблерон? Этот текст, хоть и любопытен, изрядно утомляет.
…куда его послал я, затем он предался воспоминаниям о прошлом, делах, потолковал о своих делах, упомянул о том, что смертен, и на прощание, протянув всего три пальца, проронил слова: «Всю руку я никому не подаю, берегу ее для невесты, она смертельно больна».
Новый
Кстати: воду пока не отключат. Насосная служба еще не готова.
В связи с этим — небольшое происшествие. Наткнувшись на упоминание о невесте, я вдруг, к собственному удивлению, вспомнил фрау Сцабо. Попытался во всех подробностях воспроизвести в памяти встречу с ней. Но кое-чего так и не смог вспомнить: что именно она мне сказала, прощаясь. Ведь что-то сказала, но эти слова будто утонули во тьме…
Когда раздался звонок и я, все еще погруженный в раздумья, пошел открывать, внезапно сообразил, что ответ уже буквально вертится на языке. Я распахнул дверь — и тотчас вспомнил! Моя кислая рожа мгновенно просияла, и я тихо, загадочно прошептал себе под нос:
— Кстати, меня зовут Магда.
Шикеданц на всякий случай попятился. Остановясь на площадке перед дверью, он лишь кратко, чуть ли не по-армейски, сообщил мне свежие новости касательно воды («Воду отключать не будут!») и поспешно, более не оглядываясь, пустился в обратный путь.
Домой он вернулся вовремя — ничто в его поведении по-прежнему не внушало беспокойства. Сел за стол, как обычно, отрезал себе кусок хлеба, сказал несколько слов о мальчике, который в полдень вступил у нас с чем-то вроде проповеди. Короче говоря, никто за столом не заметил ничего подозрительного. После ужина он, как всегда, выпил чаю с виноцветом и, то напевая, то насвистывая, стал ходить взад-вперед по комнате, причем несколько раз странно поглядывал на горничную, что занималась бельем.
Моя жена сказала ему: «Готвальд, когда вы проснетесь утром, постучитесь ко мне, разбудите».
Усмехнувшись, он ответил что-то вроде: «Да, если я проснусь!»
Сигнал тревоги, требуется готовность номер один. А и никто ухом не ведет!
Итак, он попрощался, еще дважды повторив «спокойной ночи», — и затем, как утверждают мои соседи и супруга, разбуженные в половине одиннадцатого ночи грохотом, будто бы от землетрясения, свершил тот самый роковой выстрел в моем кабинете, в алькове, сидя на узкой кровати с винтовкой, заряженной двумя пулями, — одна лишь мысль об этом по-прежнему терзает мне душу. Очевидно, на спусковой крючок он нажал все еще обутой стопою, и оба заряда, пройдя сквозь его плоть, вошли в стену.
Дважды повторенное «спокойной ночи!» и две пули — подлежит ли данный факт более глубокому осмыслению? Или все проще — «двойная нить зашивает крепче»? Неясно.
Потухшую лампу мы нашли в плетеном кресле, а рядом маленькую пороховницу; ставни, вопреки обыкновению, были закрыты все до одной. У восточной стены комнаты на столе лежала Библия, и поначалу никому в голову не могло прийти, какое ужасное событие произошло в стенах нашего дома.
Утром, в половине шестого, моя жена отправилась на Грайфензее вместе с господином Роймером, дабы посетить и утешить свою больную сестру. Она прошла мимо приоткрытой двери комнаты, где лежал несчастный, но ничего неладного не заподозрила.
Около половины седьмого мой сынишка Наттеляйн, которому скоро сравняется семь, зашел в кабинет, чтобы взять у Готвальда карандаш для своего брата Генриха; завеса алькова была задернута — ребенок заглянул внутрь, увидел лежавшего на кровати и, подумав, что тот решил пошутить или просто спит, тихонько потрепал его по холодной руке, после чего удалился в некотором испуге, однако даже не помышляя о возможной смерти. Вскоре за карандашом явился и сам его брат, Генрих; завеса по-прежнему оставалась задернутой, он подошел к покойному, взглянул на него и решил, что тот спит, только бледно-желтый цвет лица и винтовка смутили его; когда же он снова поднялся наверх, в комнату вошла горничная: мальчик послал ее вниз, дабы поглядеть на — как он думал — спящего и разбудить его. Она пошла и тотчас вернулась: «Он с виду такой бледный, будто умер, да еще в комнате пахнет порохом!» Тогда мой сын немедля поспешил к господину учителю X, близкому другу Готвальда, и он, явившись, тут же увидел, что тот скончался. Он бросился за священником, господином
8
Официальную.
Пуля — свинцовая точка в финале жизненного пути Энслина. Так вот, значит, как все в точности было. И вот что примечательно: ведь в конце концов, двадцать лет спустя, посреди всегда столь мирного, тихого Цюриха, от выпущенной из ружья пули погибнет и сам Лафатер. Оба воссоединились в смерти, и так далее — уж не история ли это романтической любви? Напрашивается ряд вопросов. Перво-наперво следующее. Обстоятельства самоубийства являются кульминационным моментом разногласий Энслина и Лафатера. Все внешние признаки поведения писца (напевание, посвистывание и т. д.) полностью противоречат тому, что Энслин затем совершает. То есть перед нами сомнамбулически не замкнувшийся в себе безумец, одного взгляда на которого достаточно, чтобы понять, что у него на уме, — как раз напротив. Будто перед смертью Энслин пожелал доказать обратное: нельзя определить по лицу человека то, что хранит он в глубине души. Весьма похоже на то.
И вот еще что остается загадкой: как можно нажать на спусковой крючок ружья обутой стопой? Трудновато представить такое. Возможно, речь идет об убийстве, обставленном как самоубийство. Энслин слишком много знал. (О чем?) Все очень уж сходится: нельзя не заметить, что в отстраненности Лафатера от происходящего есть какая-то нарочитость. Его брат перед своим появлением позаботился о том, чтобы собрать как можно больше свидетелей, будто он сам (преступник?) не решался вернуться на место преступления… Или я притягиваю за уши? Не исключено. И все же вопрос о башмаке, спусковом крючке и о том, как это все увязать, остается открытым.
После моего возвращения я сразу же отправился к Вашим милостям и поведал обо всем описанном выше, насколько в тот момент сам был осведомлен. По возвращении я не единожды просматривал его ящики, но в бумагах не нашел ничего, что можно было бы хоть как-то связать с происшествием и пролить на него какой-либо свет, а между тем записи в дневнике продолжались вплоть до ужина того злополучного дня — там, однако, обнаружилось лишь краткое описание его повседневных трудов, что до приложения А., оно давно уже должно быть отправлено в Цюрих; позднее же, когда поступил ко мне на службу, он по моей просьбе стал писать менее пространно.
Приложение Б — это черновик письма, посланного мне из Клотен, предположительно в середине дня, когда он погиб; судя по его состоянию, письмо носили в кармане. В карманах том же ящике, где хранились эти бумаги, я нашел мешочек пороха. В его парадном сюртуке я также нашел садовый нож, два перочинных и три маленьких ножика для заточки перьев.
Энслин, вооруженный до зубов… Перочинными ножами! Жуткое, смешное зрелище.
Ни следа не нашел я от тех записок, что он писал мне или я ему. Должно быть, он выискивал их в моих и своих бумагах и попросту уничтожал.
Может статься, это и есть та самая дверь, за которой раскинулось Царство Свободы.
Не в силах я, достопочтенные господа, помышлять об иной причине безрассудного его поступка, кроме как о несчастной, безответной любви.
А что, если Энслин был безответно влюблен в Лафатера? (Подобное предположение уже мелькало — смотри выше.)