Маршал Конев

Борзунов Семен Михайлович

Иван Степанович с тревогой посмотрел в сторону Крайнюкова и подумал: «Догадывается ли он, какими мыслями занят его командующий?» Но слава Богу: Константин Васильевич продолжал спать или сидеть с закрытыми глазами.

Конев попытался последовать его примеру, но взбудораженный мозг продолжал напряжённо работать, извлекая разные тревожные факты прошлого, заставлял анализировать их, делать соответствующие выводы.

Прежде всего возникал вопрос о том, почему война, о которой так много думали и писали, началась внезапно. Конечно, Гитлер начал её по-бандитски, вероломно, попирая все общечеловеческие и международные законы. Он разорвал, как клочок бумаги, советско-германский пакт о ненападении. Всё это так, и. за это главари гитлеровского рейха ответят перед судом истории. Но и советские люди рано или поздно спросят с нас, военных — с генштабистов и ещё с кого-то повыше: почему Война застала всех врасплох? Почему мы были к ней не подготовлены? Почему

первый удар оказался ошеломляющим и роковым? Почему мы понесли тяжёлые, невосполнимые потери в первые дни и месяцы да и продолжали их нести вплоть до начала сорок третьего? Почему? Сколько ещё этих «почему» в его возбуждённой голове! И он глубоко задумался, время от времени поглядывая в иллюминатор, желая знать, что происходит там, за бортом самолёта. И новая волна воспоминаний нахлынула на маршала. На этот раз мысли его были направлены на анализ полыхавшей не только на полях СССР и Европы, но и Азии и Африки Второй мировой войны. Её огонь охватил десятки больших и малых стран. Фашизм, зародившись десять лет назад, с годами окреп и набирал силу, рвался к мировому господству. Это знали и видели все. Об этом писали в газетах и журналах, говорили по радио и даже выходили книги. Коневу хорошо запомнилась, например, книга Эрнста Генри «Гитлер против СССР», которая была издана за рубежом, а в 1937 году вышла и у нас. В ней автор оперировал документами, приводил достоверные факты, говорившие о том, что Гитлер вы? нашивал планы захвата ряда стран Европы, и в первую очередь — СССР. Она была издана небольшим тиражом, но её читали многие. Выходит, все знали, что война вот-вот обрушится на нашу страну, один Сталин считал, что Гитлер не решится на это ни в сороковом, ни в сорок первом году. В этом важнейшем вопросе сталинское предвидение подвело его, всю страну, и в первую очередь нас, военных, нашу военную стратегию.

Усиление фашизма должно было вызвать особую тревогу прежде всего у советского правительства, у нашей партии. И если судить по «Краткому курсу истории ВКП(б)», то оно вроде так и было. Но почему же в 1939 году и позже мы шли на сближение с фашистским руководством, с Гитлером? Неужели ему поверили? Особенно после того, когда основные сухопутные дивизии и воздушный флот фашистское командование сосредоточило на восточных землях Польши, а точнее — у наших границ! Можно как-то понять и объяснить заключение советско-германского пакта 23 августа 1939 года о ненападении, который был нам необходим для укрепления обороноспособности страны: давал возможность наладить выпуск новых типов танков, самолётов, артиллерии и других видов оружия. Моральное право для такого пакта у нас было, к тому же он заключён после отказа Франции и Англии вести вместе с нами борьбу против фашистской агрессии. Более того, английское правительство пыталось спровоцировать столкновение СССР с Германией, как можно скорее вызвать кровопролитную войну. Мы были тогда поставлены перед угрозой ведения войны на два фронта: против Германий и Японии. Это всё объяснимо. И хотя договор этот не избавлял нашу страну от угрозы фашистской агрессии, он давал возможность выиграть время, лучше подготовиться. Но непонятны были последующие действия нашего правительства, заключившего затем соглашение о дружбе и сотрудничестве с фашистской Германией. Потом наша пропаганда стала убаюкивать народ, усыплять нашу бдительность, утверждая, будто отныне не существует опасности войны с Германией. Допустим, что это был своеобразный тактический ход. Но ведь и практические дела говорили о том, что мы действительно перестали думать о приближающейся войне, перестали всерьёз готовить страну к обороне. Почему, например, дали указания о демонтаже укреплений на нашей старой границе — а точнее, это был преступный в условиях надвигавшейся схватки приказ о преднамеренном уничтожении всех оборонительных военных сооружений, — и вместе с тем не спешили возводить их на новой границе, а там, где это делали, работа проводилась на глазах гитлеровских войск: мол, смотрите!.. К тому же нелепо было возводить оборонительные сооружения непосредственно вблизи самой границы: делается это на определённом расстоянии, секретно.

Явно демобилизующую роль сыграло сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года о том, что слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР, дескать, ложны. В этом правительственном документе говорилось о том, что Германия, так же как и СССР, неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении и потому, мол, разговоры о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы...

Такое утверждение вызвало недоумение у большинства советских людей, особенно военных, стоявших на границе и своими глазами видевших огромное скопление германских войск. Для чего эти войска были сосредоточены здесь? Говорили — для отдыха перед прыжком через Ла-Манш. Чепуха это! А с военной точки зрения — полный абсурд. Прыгать-то можно только с близкого расстояния, а не с тысячемильного...

Допустим, что и сообщение ТАСС

от 14 июня было дипломатическим ходом, своего рода зондажем, с помощью которого советское правительство хотело проверить искренность заявлений Гитлера, его подлинные намерения. Проверили и увидели, что ни одна немецкая газета не напечатала тогда этого советского «опровержения». Значит, фашистскому командованию было нежелательно настраивать свои войска на продолжение мирных отношений с нашей страной, уменьшать их захватнические аппетиты. В этой обстановке следовало насторожиться, срочно принять соответствующие меры по усилению боеготовности Красной Армии. В действительности же ничего этого не делалось. Не приводились в боевую готовность приграничные войска. Не была заблаговременно рассредоточена по полевым аэродромам авиация, в результате враг почти полностью уничтожил её в первые же часы войны. Не были выдвинуты на передовые рубежи танковые и артиллерийские соединения первой линии. Наконец, не были проведены в жизнь мероприятия оперативного плана на случай войны, утверждённые самим же Сталиным ещё в 1940 году и уточнённые в 1941-м. Даже в ночь с 21 на 22 июня Сталин не решился на это, а счёл лишь необходимым дать войскам короткую директиву, в которой указывалось, что нападение немецких частей может начаться с провокационных действий и в связи, с этим войска пограничных округов не должны, мол, поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений. Какие уж там провокации, когда со всех границ, от Северного до Чёрного моря, шли тревожные донесения...

Те трагические дни живо вспомнились Коневу. Накануне его назначили на должность командующего 19-й армией, которая формировалась на Украине. Её боевые дивизии разгружались на разных железнодорожных станциях вблизи старой границы. Отдав необходимые распоряжения о боевой готовности войск, Иван Степанович Конев попросил по телефону начальника Генерального штаба Г. К. Жукова разрешить ему вылететь в Ростов в штаб округа, так как от должности командующего войсками Северо-Кавказского округа он освобождён не был. Необходимо было лично дать ряд распоряжений, познакомить штаб округа с обстановкой на границе и привести войска округа в полную боевую готовность. Жуков разрешил.

Вскоре туда, в Ростов, в два часа ночи 22 июня звонком по ВЧ Жуков сообщил, что положение угрожающее, дал команду привести в готовность все средства противовоздушной обороны Ростова: «Командующим округа оставьте Рейтера, своего заместителя, а сами немедленно вылетайте в армию, быть там в полной боевой готовности...»

Прилетев около пяти часов утра в штаб 19-й армии, Конев, к своему удивлению, выяснил, что никто в штабе не знает, что началась война. Тут же дал команду объявить боевую тревогу, рассредоточить и привести в боевую готовность прибывшие к месту дислокации войска, доложил о месте нахождения своего командного пункта. На второй или третий день нарком обороны С. К. Тимошенко приказал всей армии форсированным маршем следовать в направлении Киева и занять оборону по рубежу Киевского укрепрайона (КиУРа).

В тот момент, когда управление 19-й армии и её головные части форсированным маршем уже подходили к Киевскому укрепрайону, нарком обороны по ВЧ передал следующее распоряжение: «Положение на Западном фонте угрожающее. Противник продолжает развивать наступление на Смоленск. Армию по тревоге необходимо грузить в эшелоны и перебрасывать на Западное направление...»

Так вместе со своей, ещё не укомплектованной полностью, армией Конев в срочном порядке оказался в районе Рудни, Орши, Смоленска.

Потом он командовал Западным фронтом, с которого был снят и понижен в должности...

Думая о тех суровых днях, о поведении Сталина, его порой необъяснимых решениях, Конев вдруг представил картину очередной стычки с Верховным Главнокомандующим.

Шла зима 1943 года. Он был второй раз снят с командования Западным фронтом, так как из-за отсутствия достаточных сил не смог развить дальнейшее наступление. На упрёк Сталина: «Смотри, как успешно наступает твой сосед слева — Воронежский фронт» — Конев опрометчиво ответил:

— У нас один противник, у них другой (имея в виду румын и мадьяр).

— Ну, конечно, вы не можете. Перед вами, конечно, особый противник, — съязвил Сталин и повесил трубку.

Отстранение от должности Конев считал несправедливым, принятым без всяких оснований, сгоряча. Это, наверное, понял и Сталин. Поостыв, через некоторое время позвонил Коневу сам.

Произошёл следующий откровенный разговор:

— Товарищ Конев, здравствуйте. Как ваше настроение?

— Плохое, товарищ Сталин.

— Почему плохое?

— Я — солдат, в такое время солдат не может сидеть, он должен воевать.

— Подождите. Дайте мне три дня на то, чтобы разобраться. Мы вас пошлём вновь командовать фронтом...

Ровно через три дня Конев получил назначение на должность командующего Северо-Западным фронтом.

В июне сорок третьего года Сталин вызвал его снова и поручил создать резервный фронт, войска которого были разбросаны на больших степных просторах... Фронт так и назвали — Степной.