Маршал Конев
Шрифт:
...С тех пор прошло долгих два месяца. Шестьдесят дней томительного ожидания. От Коли не было ответа. Почему? Ведь теперь у него есть её адрес. Теперь очень просто её найти. Вывод напрашивался только один: из-за долгого молчания он теперь и сам не пишет ей, не желает отвечать. Галя теперь корила себя за то, что так откровенно призналась в своих чувствах. Она сожалела об этом душевном порыве. Женя Свиридова каждый день спрашивала её, получила ли она ответ от своего «фронтового друга». Она так и говорила: «фронтового друга». Галю коробило это выражение. И в последний раз, сдерживая себя,
— Не пишет. Ничего не пишет.
— Чего же ты закручинилась, милая моя? — попыталась успокоить её Женя. — Бои идут, времечка нисколечко нет. А может, и совсем пораненный или, того хуже — убитый лежит...
— Да ну тебя! — в сердцах отмахнулась от неё Галя. — Скажешь тоже!
Но страшная мысль, высказанная Женей, о ранении или, того хуже — смерти Коли, не покидала её. Она теперь ругала себя за поспешность в суждениях: упрекала парня, а он, может быть, совсем и не виноват.
Ровно в назначенное время она встала на своё рабочее место у конвейера и, выполняя однообразные, раз и навсегда заученные движения, в такт им про себя повторяла: «Не пишет, не пишет, не пишет... Почему, почему, почему?»
Пришёл мастер. Посмотрел, как энергично трудится Галя, сказал:
— Молодец! Так держать!
Она не расслышала этих слов, но по снисходительной улыбке мастера поняла, что тот одобряет её работу, и вполголоса пропела запомнившиеся ещё со школы строки из Гете:
Радость и горе, волнение дум, Сладостной мукой встревоженный ум, Трепет восторга, грусть тяжкая вновь, Счастлив лишь тот, кем владеет любовь.В тот день Галя обрела ту необходимую для дела уверенность, которая помогала ей до конца смены действовать ритмично, и каждая сработанная ею деталь была прочна и надёжна.
В обеденный перерыв к ней подошёл начальник цеха и таинственно прошептал:
— Тебя вызывают в райком. Что-то случилось!
Галя недоумённо пожала плечами.
8
День был пасмурный и душный. Подготовленный к рейсу боевой самолёт стоял на взлётной дорожке и ждал необычных пассажиров.
Командир экипажа стоял у трапа, когда к нему на большой скорости подъехала легковая машина. Из неё вышел высокий, широкоплечий военный в кожанке, какие носили многие командиры на фронте. Здороваясь и сдержанно улыбаясь, он спросил:
— Ну как погода по маршруту? Лётная?
— Совершенно верно, товарищ маршал, — пожимая протянутую руку, ответил лётчик. — Всё в норме. И в Москве, сообщают, безоблачно.
— Это хорошо, что в Москве безоблачно, а то я опасаюсь грозы, — ответил Конев со скрытым, одному ему понятным смыслом.
— Грозы не должно быть, товарищ маршал, — ещё раз заверил лётчик.
— Дай-то Бог, дай-то Бог...
Уточнив время нахождения самолёта в воздухе и его маршрут, маршал спросил:
— А что, Крайнюкова ещё нет?
— Да вот
Вторая машина встала почти вплотную к первой. Она ещё как следует и не остановилась, как правая дверца открылась, и показалась крупная, с пышной шевелюрой голова члена Военного совета генерала Крайнюкова. Выйдя из машины, он надел фуражку и направился к маршалу:
— Здравия желаю, Иван Степанович. Не опоздал?
— В самый раз, Константин Васильевич, — протягивая руку, ответил Конев. — Но надо поторапливаться. В Москве ждать не любят.
В салоне самолёта Иван Степанович сидел глубоко задумавшись. Крайнюков посмотрел на него раз, другой. Взгляд маршала был устремлён вдаль, губы плотно сжаты. Крайнюков всё же решил отвлечь командующего:
— Волнуешься, Иван Степанович?
Конев встрепенулся, возвращаясь к реальности. Он мысленно только что был вместе с наступающими войсками фронта: сперва на Рава-Русском, затем на Львовском направлении, следил, как развивается самая масштабная в его фронтовой жизни боевая операция. Потом также мысленно перенёсся в стан противника, побывал даже в ставке Гитлера и «проиграл» его реакцию на прорыв русскими обороны вермахта сразу в двух местах. Теперь же, думая обо всём этом, хитровато сверкнув глазами, Конев не спеша ответил Крайнюкову:
— Всё прикидываю, как оно получится у нас. И как будет реагировать противник...
— Сейчас нам более важно знать, как будут реагировать в Ставке на наш план, — осторожно заметил Крайнюков.
— Тоже верно, — согласился командующий. — Но у нас, кажется, всё продумано, всё взвешено. Должны утвердить.
Крайнюков промолчал, прикидывая, сказать ли то, что ему подумалось, или нет. Всё же решил сказать:
— Могут быть сомнения...
— Да, могут, — спокойно ответил Конев и тут же добавил: — Когда план ни у кого не вызывает сомнений — это плохой признак.
— Почему же? — недоумённо спросил Крайнюков и взглянул в хитровато прищуренные глаза маршала.
— Потому, — решительно продолжал Конев, — что это будет означать, что план составлен без полёта мысли и без доли риска. А без всего этого победить нынче нельзя.
— Да-а! — протянул Крайнюков. — Ловко ты меня урезонил.
Оба надолго замолчали. Потом Конев, склонившись к Крайнюкову, сказал ему в самое ухо:
— За наш замысел буду драться отчаянно. Крайнюков понимающе кивнул: он, как никто другой, знал характер Конева и верил в его решительность.
В Ставке Верховного Главнокомандования в общих чертах были знакомы с планом Львовско-Сандомирской наступательной операции 1-го Украинского фронта. Теперь предстояло выслушать командующего фронтом лично, чтобы затем внимательно обсудить, в чём-то поправить, дополнить или отвергнуть предлагаемый вариант.
Конев и Крайнюков прибыли в Кремль во второй половине дня 23 июня к назначенному часу, и их сразу же провели в кабинет Сталина — в просторную комнату со стоявшим посредине большим овальным столом. За ним уже сидели члены Политбюро, Государственного комитета обороны и Ставки. Все лица были хорошо знакомы.