Маршал Конев
Шрифт:
В своё временное пристанище они вернулись на рассвете.
— Что-нибудь узнали? — обеспокоенно спросил Копась, который будто и не ложился спать.
— Да так, ничего. Действительно, кругом тихо, — ответил как можно спокойнее Петренко, а сам думал: «Как узнать номер немецкой воинской части? Сколько же здесь танков?..» Всё это предстояло ещё выяснить. Поэтому выходить на связь со штабом фронта, что само по себе было опасно, он не решался. Да и сообщать пока нечего.
В полдень прибыл представитель от партизан. Он подтвердил догадку Петренко. Да, в деревне расположился штаб танкового батальона.
— Надо бы взять пленного, — заметил Петренко. — Удостоверить, так сказать, данные.
— Пленного мы взяли, он всё подтвердил. И даже номер дивизии сообщил. Мы бы сами всё передали в центр, но у нас нет рации. Разбило её.
— Вот видите, как некстати, что связи вы лишились. И Копась нам говорил, что рации у вас нет.
— А он-то откуда знает? Ему никто об этом не говорил.
— Знает.
— Не нравится мне этот Копась. Одна девушка из этого села недавно к нам пришла, так она этого Копася пакостником назвала. Перебраться вам надо в более надёжное место — так мы решили.
— Не возражаю. У меня хозяин тоже не вызывает доверия. Но сперва надо передать шифровку в штаб фронта.
— Ну что ж, давайте так и сделаем. А завтра обязательно перейдёте на другую явку.
Они распрощались, вечером условившись о новой встрече. Копась, наблюдавший за ними через окно, выходящее во двор, отошёл к столу. Петренко, войдя, распорядился развернуть рацию. Присев к столу, составил шифровку для передачи в центр. Копась сидел тут же.
Первой заметила врага Наташа.
— Немцы! — крикнула она.
Петренко схватил автомат и, высадив прикладом окно, выпрыгнул на улицу. Его встретила автоматная очередь, но, кажется, ни одна пуля всерьёз не задела, и он, отстреливаясь, побежал к лесу. Наташа через то же окно выпрыгнула вслед за Петренко. Борис Ломов выскочил в сени и тоже встретил гитлеровцев огнём. Одна Маша, не успев ничего предпринять, упала, сражённая пулей около раскрытой рации.
Едва раздались первые выстрелы, Никодим Копась нырнул под кровать. Следом за ним подалась и его баба Парася, еле протиснув раздобревшие телеса. Зло прошипела лишь:
— Подвинься, чёрт.
Они так и лежали, прижавшись друг к другу, пока стрельба не стихла и вошедший начальник полицейского участка не сказал громко, как бы подчёркивая свои заслуги:
— В самый раз застукали голубчиков. Жаль, что двое убежали. Теперь их в темноте в лесу не найдёшь.
Никодим, толкнув в бок жену, выдохнул:
— Вылазь.
Баба Парася выбиралась из-под кровати не торопясь, покряхтывая. Никодим Копась выскочил быстро, хотя и ободрал об невесть откуда взявшийся гвоздь правое плечо. Тут же появились немцы и полиция.
— Вишь, каких гусей я подкараулил, — сразу же стал он заискивать перед начальством. — Вы уж походатайствуйте перед господином комендантом, чтоб при отходе не оставляли нас тут с жинкой на произвол судьбы. Партизаны не простят нам...
— Что-что? — строго взглянул на него полицейский. — Потом решим, как с тобой поступить... И
Немцы забрали документы у убитых, прихватили не дописанный Петренко текст шифровки, взяли рацию и ушли. Копась же продолжал умолять начальника полиции не оставлять его в селе, взять с собой.
— Ладно, сказал же тебе, — буркнул полицай уже у калитки. — Приходи с пожитками к комендатуре. Только, гляди, много добра не набирай...
Копась, обрадованный, вернулся в избу. Приехавшие на подводе полицаи забрали тела убитых. Баба Парася затёрла мокрой тряпкой кровь на полу и на стенах. Никодим меж тем прошёл в чулан, достал видавший виды вещмешок, тот самый, с которым уходил на войну, а потом, когда немцы заняли его село, он дезертировал и вернулся домой. Положил в мешок запасные рубаху и портки, сунул туда же оставшиеся от постояльцев банки с консервами и ещё кое-что.
— Собирайся! — сказал он жене.
— Чаво? — повернулась к нему Прасковья, держа в руке мокрую тряпку. — Куды это я от дома свово поеду? Тут хлев, тут хата, какая бы ни была, а своя. Тут корова и поросята. Что я, дура, что ли, чтобы всё это бросить и бежать на чужбину? Чаво я там не бачила? Не поеду! Вот те хрест святой, не поеду. Ты нашкодил — ты и поезжай, если свой дом не мил. А я тут останусь.
Она села на лавку, свесив на пол тряпку, всем видом показывая, что ничто не сдвинет её с места, не собьёт с принятого решения.
— Не поеду и тебя не пущу, — добавила она зло. — Ишь, что надумал! Да кто про твои шкодливые дела знает? Полицаи? Так они удерут с немцами. Или эти побитые? Они уж ничего никому не скажут. Вот и шито-крыто.
...Отступая, полицай, разумеется, о просьбе Копася и не вспомнил.
10
Солнце уже клонилось к западу, когда артиллерист лейтенант Паршин, умывшись холодной ключевой водой, чтобы немного отойти от дневной жары, направился по поросшей низким кустарником лощине к командиру соседней стрелковой роты, которую он со своей батареей должен поддерживать при наступлении. Лёгкие облачка, начавшие сгущаться, к вечеру, соединившись, спустились совсем низко, и солнце садилось теперь за огромную тёмную тучу. Но постепенно горизонт просветлялся, и к тому времени, когда Паршин подошёл к землянке командира роты, на западе уже полыхала широкая лента заката, такая яркая, что там, за облаками, казалось, занялся и никак не может утихнуть грандиозный пожар.
Паршин подумал, что для такого сравнения есть, пожалуй, все основания. В начале июня англо-американские войска высадились на севере Франции в Нормандии. Открылся второй фронт против фашистской Германии, о необходимости которого так долго говорили, откладывая его осуществление из года в год. И оттого, наверное, сообщение о начале боевых действий союзников вызвало у Паршина странное чувство. Так бывает в моменты, когда кого-то долго ждёшь, нуждаясь в его помощи, а потом, когда уже переболеешь этим ожиданием, когда уже выкарабкаешься из беды сам и надобность в помощи отпадает, то острота ожидания проходит, а потому и радость от пришедшей запоздалой подмоги тускнеет.