Мармион
Шрифт:
Бесчестному копью?!
Что Вильтон чист и всё — навет, Вот этот подтвердит пакет!
29
Так и не стал лорд женихом:
Бежала в Витби в Божий дом
Несчастная де Клер,
Воскликнул Генрих: “Вот те на!
В монастыре! Да пусть она
Хоть десять раз посвящена —
Быть ей твоею, сэр!”
К шотландцам послан Мармион…
А я? Мой жребий предрешен.
Вот этот трус подговорен
Был мной, и согласился он
За несколько гиней
Отправиться
И с помощью лекарства там
Открыть дорожку к небесам
Сопернице моей!
Но струсил он в недобрый час
И погубил обоих нас.
Я вам открыла мой секрет.
Так мне велит не совесть, нет, Но пусть уж, если не моим,
Не будет Мармион ничьим!
Пакет я долго берегла
На случай, если б предала
Меня надежда. Что ж молчать?
Лишь королю пакет отдать —
И всё. Тогда бы Мармион
Был неминуемо казнен!
Хоть я б от горя умерла!..
Вершите же свои дела.
Вы, слуги смерти! Пусть опять
Молчать могла б я и страдать —Что изменится? Всё равно
Всё в мире смерти отдано,
Чуть медленней или быстрей —
Мне не избегнуть встречи с ней…
31
В могиле я страшней для вас:
Ведь если вдруг в недобрый час
Раскаявшийся Мармион
Вернется, гневом распален, —
Тогда помочь рабам своим
Не сможет ваш кровавый Рим!
Лорд вам сумеет так отмстить, Что вы бы, верно, предпочли,
Чтоб к вам с разбоем погостить
Пираты датские пришли!
Гнев короля жестокой тенью
Грядет на крыльях разрушенья!
Все ваши алтари дрожат,
Распятья гнутся и трещат!
И скоро этот склеп глухой
Промоет ветром и волной,
И если странник средь камней, Отыщет несколько костей
В руинах этих мрачных, он,
О зверстве клириков не зная,
Немало будет удивлен:
Что за реликвия такая?»
32
Жестокий взгляд, суровый вид, И ровно по спине разлит
Ее волос поток прямой,
Что прежде — был крутой волной, А голос, дикий и стальной,
Звенит пророческой струной.
И судьи в ужасе молчат,
А их оцепеневший взгляд
За бурей мстительной следит,
И жертвы вдохновенный вид
Всех в камень превратил вокруг: Ни слова, ни движенья рук.
Они сидят, как неживые,
Лишь факелы во тьме дрожат…
Но к потолку зрачки слепые
Возводит медленно аббат:
«Сестра, избавься от скорбей!
Брат грешный, мир душе твоей!»
И вот синклит оставил сей
Склеп горя и грехов.
В подвале казней и смертей
Уж не слышны шаги судей,
Идет работа двух зверей —
Бездушных
Еще позорней и страшней
Другим рассказывать о ней…
33
Вверх сто ступеней винтовых —И свежий бриз овеет их.
Оставлен роковой подвал.
Но по дороге их догнал
Все поглотивший стон:
И судьи крестятся, дрожа,
По узкой лестнице кружа
Под колокольный звон.
Бил колокол за упокой,
И храмов дальних звон глухой
Он мерным гулом покрывал,
И эхо Нортумбрийских скал
В ночи над морем раскачал.
Вот звон до Воркворта дошел,
Отшельник «верую» прочел.
До Бамборо донесся звон —
Крестьянин бедный пробужден
В час неурочный, слыша гул,
Молиться начал — и заснул.
Гул долетел на Чевиот —
Олень вскочил в тиши болот,
Понюхал воздух над холмом,
Ноздрями поведя кругом,
И лег, забывшись чутким сном, Дрожа и слушая, как звон
В горах далеких повторен.
ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ТРЕТЬЕЙ
Уильяму Эрскину, эсквайру.
Ашестил. Эттрикский лес.
Как стая белых облаков
Над светлой зеленью лугов
Бросает вниз то тень, то свет, Так в жизни, пестрой, словно плед, Тоске и радости опять
Друг друга суждено сменять;
Как в северных горах ручей
Прерывисто среди камней
Струится все быстрей, быстрей, Но лишь достиг равнины он —Плывет медлительней, чем сон, И вьет серебряную нить,
Журча, что некуда спешить;
Как легкий бриз береговой,
Чей голос над густой травой,
Непостоянством муча слух,
То стихнет, то взовьется вдруг; Так романтический рассказ
Звучит причудливо подчас:
Кружит, порхает, вьется он,
Как утренний неверный сон,
Как шорохи сухой листвы
Среди вздыхающей травы.
Лишь вольный ветер да река,
Да мчащиеся облака
Над пляской света и теней,
Или петляющий ручей
Сравнятся с песнею моей…
Беги ж, капризнее ручья,
Ты, повесть вольная моя!
Но, право, Эрскин дорогой,
Ты помнишь сам, как мы с тобой
Нередко спорили о том,
Что значит вольничать стихом.
Когда порядка в мыслях нет,
Когда сменяют тени свет,
Моей капризной музы пенье
Вдруг, на какое-то мгновенье, Высокий обретало строй,
И суд великодушный твой
За это многое прощал,
И величаво призывал,
Чтобы перо я обуздал,
Чтоб классикам я подражал…