Мария Валевская
Шрифт:
Валевская как будто выговорила у Наполеона, что никто не узнает о ее пребывании в Финкенштейне. Император делал что мог, лишь бы исполнить ее желание. Спальня любовников и примыкающая к ней комната фаворитки были отделены от остального замка глухой стеной.
Пани Потоцкая, которая, я уже говорил, черпала свою информацию от ближайшей поверенной Марии, так что может считаться надежным свидетелем, приводит в своих воспоминаниях следующую деталь. Военный министр, маршал Александр Бертье, имеющий доступ к императору в любое время дня и ночи, как-то утром застал любовников за общим завтраком. Валевская успела юркнуть в соседнюю комнату, но компрометирующее доказательство в виде второго столового прибора осталось. Бертье, видя на подносе две чаши, позволил себе многозначительно улыбнуться. Наполеон за это так цыкнул на него, что, как пишет мемуаристка, тот «сразу же перешел к важному делу, которое его привело к императору, зарекшись на будущее злоупотреблять правом являться без предупреждения».
Несмотря
Чтобы укрыться от людского любопытства, Марии приходилось прибегать к самым строгим ограничениям. Все три недели она ни разу не переступила порог своей добровольной тюрьмы. К окнам подходила, только тогда, когда были опущены жалюзи. Единственными лицами, которые видели ее, кроме императора, были обслуживающий ее камердинер Констан и мамелюк Рустан. «Она было обречена, – пишет Массой, – на жизнь, полную скуки… жила отшельницей, зависимой от воли и приказаний господина, без всякого общества, без всяких развлечений…». Но как из рассказа Массона, так и из свидетельств польских мемуаристов явствует, что это с виду беспросветное пребывание вовсе не было для Валевской тягостным. Случаются такие парадоксы, особенно в женских биографиях.
Причины приезда Марии в Финкенштейн по-разному Освещаются осведомленными лицами. Констан, Потоцкая и пользующиеся их показаниями биографы полагают, что Наполеон призвал ее к себе специальным письмом (склонный к поэтическим взлетам, Станислав Васылевский пишет даже о «золотистом гонце», который доставил из штаб-квартиры «призывную мольбу»); семейный биограф Орнано уверяет, что она поехала с политической миссией, поддавшись уговорам генерала Зайончека и брата, и только потом уже император уговорил ее остаться; Массон, главный комментатор воспоминаний Марии, кратко говорит, что она «должна была поехать», а это можно толковать по-разному, допуская и возможность, что еще раз был повторен «патриотический шантаж», пущенный в ход до этого в Варшаве. Но никто не пытается утверждать, что Валевская поехала в Финкенштейн потому, что была влюблена в Наполеона. Тогда она еще не была влюблена, это признает даже обожающий императора Массон.
Но приехав, она очутилась в необычной ситуации. Завеса тайны полностью оградила ее от внешнего мира, обрекая одновременно на интимное общение, на постоянное нахождение один на один с человеком гениальным, властным, необычайно впечатляющим и… в полном расцвете мужских сил. («Здоровье мое еще никогда не было таким хорошим… – писал в этот период Наполеон брату Жозефу. – Я стал лучшим любовником, чем раньше».) Марии был 21 год, и она, по сути дела, еще не знала любви. Потому что если и имел место тот девический предсвадебный роман, то хрупкое воспоминание о нем наверняка уже стерлось во время трехлетнего супружества с семидесятилетним камергером. В Варшаве Марию оберегал от любви к Наполеону шок, который она пережила в ту минуту, когда обожаемый освободитель превратился вдруг в настойчивого домогателя. Но в условиях Финкенштейна, в одиночестве и монотонии супружеского симбиоза, столь отличного от того, что имело место в Валевицах, она не могла долго оставаться пассивной к стихийному чувству любовника и вынуждена была в конце концов на это чувство ответить. Тот факт, что любовник был одновременно человеком, от которого зависело будущее ее родины, перестал мешать любви, он стал интегральным элементом. Это, вероятно, еще не была большая настоящая любовь, о которой мечтала до свадьбы юная Мария Лончиньская и которую пани Валевская познает только на склоне жизни, но измерять любовь вообще очень трудно. Во всяком случае известно, что Мария подарила Наполеону в память о пребывании в Финкенштейне кольцо с надписью: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».
Для Наполеона мазурская идиллия также должна была стать необычайным событием. То, что в Варшаве императору могло казаться только мимолетной страстью, в Финкенштейне приобрело черты прочной связи и стало, как пишет Массон, «чисто сердечными отношениями».
Почти все биографы Наполеона подчеркивают, что роман с Валевской в его биографии является совершенно исключительным явлением. Польская фаворитка очаровала его и привязала к себе не только внешностью, но и – может быть, даже более того – своими внутренними качествами. И в мазурском уединении, за трехнедельное пребывание один на один император мог
Анетка Потоцкая, основываясь на своей интимной информации, пространно рассуждает на тему, – часто потом используемую биографами, – «эпизода с шалями». Шали были как будто роскошные и даже весьма дорогие, прислал их в Финкенштейн в подарок императрице Жозефине персидский шах. Император пытался вручить чудесные шали Валевской. Но она не согласилась принять их, так же, как и драгоценности в Варшаве. Она не хотела ни шалей, ни бриллиантов. – «она хотела только Польши».
Наполеона восхищали в Марии такие проявления бескорыстия и благородства чувств. Великий человек, высказавший вслух столько изящных и метких замечаний о женщинах, в личной жизни не был с ними счастлив. Жозефина, которую он действительно любил, отравляла ему жизнь постоянными изменами и безумным мотовством; сестры, вечно жаждущие богатства и почестей, безжалостно эксплуатировали его. Любовных приключений он пережил немного. Это были преимущественно чисто эротические, мимолетные связи с молодыми лектрисами, актрисами, женами младших офицеров, которых подсовывали ему зять Мюрат или другие сановные сводники. За каждую такую связь приходилось так или иначе платить. Валевская была первой женщиной, которая не требовала взамен никаких материальных благ. А это была молодая, красивая, умная и полная обаяния женщина, нежная любовница и идеальная подруга жизни, с которой он находил покой после трудов по управлению Европой. И это была настоящая дама, принадлежащая к старому аристократическому роду, что для императора, вознесенного революцией, было немаловажно. «Она ангел, – писал он из Финкенштейна брату Люсьену. – Можно сказать, что душа ее столь же прекрасна, как и ее черты». А камердинер Констан, непосредственный свидетель и наблюдатель мазурской идиллии, вспоминает спустя несколько лет: «Ее характер восхищал императора, и он с каждым днем все больше привязывался к ней».
Массон приводит из «Воспоминаний» Валевской трогательную сцену расставания любовников. Мария покидает Финкенштейн разочарованная и скорбная из-за того, что император все еще не вернул независимости Польше. Несмотря на страстные настояния Наполеона, она не хочет обещать, что приедет к нему в Париж. «Она сказала, что уедет в глухую деревню, чтобы в трауре и среди молитв ожидать исполнения обещания, которого он не сдержал». Тогда он начинает ее умолять: «Я знаю, что ты можешь без меня… но ты добрая, сладостная, у тебя такое благородное, такое чистое сердце. Неужели ты лишишь меня минут счастья, ежедневно испытываемых с тобой? Только ты можешь мне их дать, хотя меня считают счастливейшим человеком на земле…» Император произносит эти слова с такой грустной улыбкой, что фаворитка, «охваченная странным чувством жалости к этому владыке мира», обещает приехать в Париж.
Граф Орнано приводит в своей книге два письма Наполеона, посланные Марии Валевской вскоре после ее отъезда из Финкенштейна. Император сообщает в них о взятии Гданьска и боевых подвигах польской дивизии. Одновременно он заверяет любовницу в своих чувствах: «Всем сердцем я призываю близящийся день нашего соединения, когда мы снова сможем жить друг для друга». К сожалению, подлинность обоих этих документов остается под вопросом. Но в это же самое время из Финкенштейна было отправлено третье любовное письмо, достоверность которого оспаривать уже нельзя, так как оно приводится в официальных собраниях, неоднократно проверенных историками. В этом письме император успокаивает ревнивую жену. 10 мая 1807 года, то есть спустя несколько дней после разлуки с Марией, он пишет Жозефине:
…Я люблю только мою маленькую Жозефину, хорошую, надутую и капризную, которая даже ссориться умеет с обаянием, присущим всему, что она делает. Потому что она всегда мила, за исключением минуты, когда бывает ревнива. Тогда она становится сущей дьяволицей…
Нелегко быть биографом!
XIII
Два года между отъездом Валевской из Финкенштейна и приездом ее в Шенбрунн, где наступил апогей любовной идиллии, это период особенно трудный для того, кто отыскивает правду. В это время происходит много такого, что нас живо интересует, но что трудно проверить. Комментатор личных архивов Валевской, хранящихся в замке Браншуар, граф Орнано делает из своих таинственных бумаг захватывающий историко-любовный фильм с чисто сенсационными моментами. Мы видим Валевскую в Париже в первые месяцы 1808 года. Наполеон – «неузнаваемый в простонародной шляпе и огромном шарфе» – водит подругу по улицам столицы. Тайные встречи любовников в маленьких кафе, прогулки в сумерках по тихим аллейкам городских парков, ночные поездки в подозрительные гостиницы в предместьях, страстные политические дискуссии в кабинете императора в Тюильри. Потом весна 1809 года – австрийская кампания. После капитуляции Варшавы Валевская появляется в обозе князя Юзефа Понятовского в Праге. Снова тяжкое испытание для польского биографа, так как «сладостная Мари» ведет себя энергично и не очень тактично: тычет главнокомандующего носом в ошибки, допущенные им в кампании, поносит его от имени императора, а в довершение навязывает ему «наполеоновский план» галицийского наступления…