Мария Валевская

Брандыс Мариан

«С того времени это уже любовные отношения, если можно так назвать то, что она стала каждый вечер приезжать в Замок и покорно отдаваться ласкам, за которые по-прежнему ожидала награды. Ведь она же не отдалась, или, скорее, не позволила себя взять, за такие мелочи, как учреждение временного правительства, организация польской армии или присоединение двух рот легкой кавалерии в гвардии императора французов. Единственная награда, которая могла бы ее удовлетворить, которая могла бы искупить ее грех в собственных глазах, это Польша, возрожденная как государство».

Эта цитата взята из очерка Массона «Мадам Валевская». Именно так характеризует историк сожительство Марии с Наполеоном в течение двух недель, после второго

свидания и до отъезда императора из Варшавы. Приписка к очерку заставляет поверить, что автор передает нам в объективизированной форме отрывок из воспоминаний Марии, строго ужимая ее пространный рассказ.

Эта цитата наводит на размышления. Если бы не некоторые (к счастью, несомненные) исторические даты, можно было бы предполагать, что Наполеон ставил организацию польской армии и создание временного польского правительства в зависимость от окончательного улаживания своих интимных отношений с Валевской. Что касается кавалеристов, то нет даже никаких оснований считать, что было иначе, так как идея создания польской гвардейской части родилась только спустя несколько недель после драматического эпизода в Замке.

Но шутки в сторону. В рассказе Марии, переданном Массоном, действительно проступает тревожный тон. Кажется, что под влиянием истерического окружения и любовных домогательств Громовержца у патриотичной Данаи что-то забрезжило в хорошенькой головке. Или, что еще вероятнее, тон этот появился позднее, спустя несколько лет, когда она заканчивала и ретушировала свой идеализированный портрет, предназначенный для родных и потомков. Во всяком случае это краткое извлечение из спокойного и как-никак научного очерка Массона заставляет несколько иначе взглянуть на разухабистую беллетристику графа Орнано и позволяет с большей верой принимать утверждения этого автора, что фактуру своего биографического романа он черпал из «собственноручных записок» прабабки. До сих пор критики Орнано считали, что только буйное воображение правнука раздуло до невероятных размеров политическую роль Валевской. Очерк Массона заставляет предполагать, что значительную часть того, что у Орнано кажется неправдоподобным, выдумала сама Валевская.

Массона удивляет то, о чем упоминает также Юлиан Урсын Немцевич и Анетка Потоцкая, – что Мария могла заставить Наполеона вести долгие разговоры о Польше. Искушенный наполеоновед считает поведение императора в данном случае «странным и поразительным, потому что не было никогда человека менее склонного к политическим разговорам с женщинами». Но молодая полька покорила недоверчивого любовника бескорыстием и патриотизмом – «и он… поверял этому искреннему, невинному дитяти свои секреты, так как чувствовал, что обычные женские склонности по сути своей чужды ей».

Массой приводит несколько политических секретов, которые Наполеон раскрывал Марии во время вечерних разговоров в варшавском Замке. Но в них нет ничего интересного или такого уж секретного. Они точно повторяют те же самые формулировки, которыми император пользовался в официальных обращениях к полякам. Но один я должен здесь привести, так как он выставляет в особом свете главного интерпретатора воспоминаний Валевской.

«Можешь быть уверена (говорит Наполеон Марии), что обещание, которое я тебе дал, будет выполнено. Я уже принудил Россию выпустить из своих рук часть, которую она присвоила, а время сделает остальное…»

Возможно, французский читатель принимает эту информацию вполне безмятежно. Но польский-то читатель знает, что Наполеон не мог сказать подобное Валевской, так как в январе 1807 года была освобождена лишь та часть Речи Посполитой, которую захватила Пруссия. Даже если предположить, что у лица, которому диктовали воспоминания, был неразборчивый почерк и Массой слово Prusse (Пруссия) прочитал как Russie (Россия), то повторение этой ошибки в двадцати

трех изданиях исторического труда выразительно говорит о том, что с рукописным наследием Валевской имели дело люди, совершенно неразбирающиеся в тогдашних польских реалиях. Ничего удивительного, что они так некритично доверяли всем утверждениям мемуаристки.

Помимо секретов, поверяемых императором Марии, Массой упоминает и о тайнах, которые император вытягивал из Марии. Требования Наполеона были куда приземлённее, а интересы – конкретнее и отчетливее.

«От этих великих мыслей, – меняя тему так, что это ошеломляет его собеседницу, – переходит (Наполеон) к салонным сплетням, разным скандальчикам и интимным анекдотцам, хочет, чтобы она рассказывала ему о личной жизни каждого, кого он встречал. А любопытство его ненасытно, он вникает в мельчайшие подробности. Такова его манера составлять мнение о господствующем классе страны, в которой он пребывает. Из этого собрания мелких фактов, запечатлевшихся в его памяти, которые он обожает, и так, что даже поражает своими познаниями в этой области слушающую его женщину, он делает выводы, а она замечает, что дала ему оружие против самой себя, и протестует, возмущается мнением, которое он изрекает, ссора кончается тем, что он пошлепывает ее по лицу и говорит: „Моя сладостная Мари достойна быть спартанкой и иметь родину“.

В том фрагменте очерка, который я привел в начале главы, поражает одна фраза. Массой дает понять, что Валевской очень важно было «искупить грех в собственных глазах». Мне кажется, что в этой фразе находится ключ всем загадкам, не дающим покоя биографам «польской супруги Наполеона». Как из рассказа Массона, так и из рассказа Орнано можно легко вычитать, что Мария считала свою «капитуляцию» перед императором тяжким грехом против веры и нравственности. Она не скрывала этого в разговорах с Наполеоном, признавалась в этом в письме к мужу и в «Записках», которые набросала после второго свидания с Наполеоном в Замке. Из ее французских заметок, цитированных в книге Орнано, точно крик отчаяния, выделяется одна фраза, написанная по-польски: ЭТО НЕ МОЯ ВИНА (ТО NIE МОЛА WINA). Чувство вины не оставляют Валевскую все последующие годы, оно навязывало ей необходимость постоянно реабилитировать себя в собственных и чужих глазах, определяло содержание ее воспоминаний, поэтому в воспоминаниях она допускала переделки и мистификацию.

Мне кажется, что Марии довольно часто напоминали об ее грехе, особенно в начале. Массой явно старается пренебречь реакцией большого света столицы на «падение» камергерши. «Ее приключение, – пишет он, – не содержало в себе ничего шокирующего для общества, в котором нравы восточной полигамии сочетались с элегантным скептицизмом, импортированным из Версаля… В те времена не было ни одного вельможного владыки, у которого помимо жены не было бы официальной великосветской любовницы и который не содержал в каком-нибудь из своих замков одну или несколько грузинских фавориток… Подобное поведение не только казалось польскому дворянству естественным, но и просто обязательным. Поскольку император прибыл в Варшаву на длительное время – ему также необходимо было обзавестись любовницей, и нужно было предоставить ему ту, которая больше всех понравилась…»

Не знаю, из каких источников черпал Массой информацию о варшавской жизни первых лет XIX века, но его обобщающая оценка польских нравов кажется мне несколько упрощенной. Во всяком случае в истории с Валевской она ничего не стоит.

Это правда, что в высших светских кругах Варшавы, как и в высших кругах всей тогдашней Европы, не особенно строго блюли нормы нравственности. Это правда, что первые недели свободы варшавский свет просто «с ума сходил» от своих французских освободителей. Это правда, что именно тогда сложили фривольную польско-французскую песенку: