Мариенбад

Алейхем Шолом

Второе письмо получил от Ханци. Она зовет меня в Варшаву и просит приехать непременно и как можно скорее. У нее якобы имеются доказательства того, что ты сговорился в Варшаве с женой какого-то старика и удрал с ней в Мариенбад, и дело, пишет она, дошло уже до развода. То есть старый муж намерен развестись со своей женой, а жена эта принуждает тебя развестись с Ханцей и жениться на ней – черт знает что мне пишут о тебе! Довелось мне на старости лет получать такие добрые вести о тебе. Можешь себе представить мое огорчение и душевные муки! Прямо-таки не знаю, что придумать. Была бы жива твоя мать, я бы послал ее в Варшаву или сам бы съездил посмотреть, что там у вас творится. Но как я могу бросить все дела, покинуть детей как раз теперь, перед их поступлением в гимназию? Не знаю, что раньше делать: ходить ли на биржу делать дела, подыскивать ли жениха для Фани – она уже девушка на выданье – или плюнуть на все и ехать в Варшаву исправлять все, что ты там натворил? Подумай, Марк, что с тобой будет? Пора тебе уже стать человеком! Пора перестать вгонять в могилу твоего отца

Давида Марьямчика

26. Доктор Зайденер из Мариенбада – своему коллеге в Кишинев

Дорогой коллега!

Какого черта ты торчишь в Кишиневе? Надо быть злодеем, разбойником, чтобы сидеть в Кишиневе, когда на свете существует Мариенбад! Послушай меня, приезжай в Мариенбад, тогда будешь знать, что такое жизнь на земле! Отдохнешь немного, отряхнешь с себя кишиневскую пыль, увидишь мир и почувствуешь себя другим человеком! Я сам приехал сюда совершенно неожиданно. Собирался в Эмс или в Висбаден, но случилось так, что я ехал в вагоне вместе с компанией коммивояжеров из Лодзи.

То есть один из них вояжер, а другой – аптекарь, кажется, из Ломжи. И всю дорогу мы резались в «пятьсот одно». Играют они оба в «пятьсот одно» так ловко, что даже опасно. Боюсь, не шулеры ли они. Мне сразу же не понравилось их перемигивание и их язык. За картами они говорят на каком-то странном языке. Спрашиваю: «Что это за язык, ребята?» А они отвечают: «Священный язык! Древнееврейский». И продолжают: «Шишим шейш… Мейо вехамишим… Шели-шели…» [12] Тогда я говорю им: «Ребята, если вы хотите играть в «пятьсот одно», говорите на каком угодно языке, только не на древнееврейском, потому что я не сионист». Тогда они рассмеялись, оставили «священный язык», но стали перекидываться вообще какими-то странными словечками. Например, когда один из них поднимает три прикрытые карты, он произносит: «Слава тебе, тетереву, купил-таки три хорошие карты – зодик, лакриц и Биньомин». Или: «Поздравляю, Иче-Майер женил своего Хемла на лудморской девке…» Теперь-то я уже знаю, в чем дело. На их языке «зодик» – десятка червей, «лакриц» – девятка треф, «Биньомин» – валет пик, «лудморская дева» – дама бубен, и так далее… Беда только, что узнал я это уже после того, как эти ребята меня здорово обчистили. Тем не менее мы разошлись как лучшие друзья, потому что я давно уже не встречал таких теплых парней и весельчаков. Один рассказывает анекдоты, второй поет песенки, умереть можно! Когда нам предстояло расстаться, завязался разговор: куда я еду и откуда? Я говорю: «Из Кишинева в Эмс». А они отвечают: «Дураки едут в Эмс». «Еду, – говорю я, – не в Эмс, а в Висбаден». Тогда я спрашиваю: «А куда же едут умники?» Они отвечают: «Умные люди едут в Мариенбад». – «А что такое в Мариенбаде?» – «Варшавские дамочки!» – «А с чем это едят?» – «Поезжайте – увидите!» Словом, по их разговорам и глазам я понял, что надо ехать в Мариенбад. Тогда я взял открытку и написал своей жене: так, мол, и так, не пиши мне в Эмс, а лишь в Мариенбад, потому что в пути я познакомился с двумя известными докторами, один из них профессор, – они меня выслушали и сказали, что кишиневские врачи – сапожники. Эмс, говорят они, для меня яд, а Висбаден – смерть. Мне, по их мнению, нужен Мариенбад, как воздух, и чем раньше, тем лучше, и так далее…

12

Шестьдесят шесть… сто пятьдесят… мое-мое… (древнееврейск.).

И вот, как видишь, я очутился в Мариенбаде и попал прямо в рай. Ты, наверное, хочешь, чтобы я тебе описал этот рай? Дудки! Ты не хвор приехать сюда. Что ты высидишь в Кишиневе? Посмотрел бы ты, какие женщины! Не бабенки, говорю я тебе, а персики, райские яблочки! Хоть и в париках, но одеваются гораздо лучше, чем в Одессе. А сами хороши, одна другой лучше. Одна и вовсе цитрусовый плод! Звать ее Бейльця. Посмотрел бы ты, какой это симпомпончик, тебя бы кондрашка хватила. Опишу тебе ее: глазки – черные вишни, щечки – румяная слива, зубки – белый жемчуг, носик – точеный, шейка – слоновая кость, а одевается – черт меня побери! И такой вот бонбончик должен принадлежать какому-то старому хрычу. Все здесь подыхают по ней. А больше других пляшет вокруг нее какой-то одессит, варшавский зятек по имени Марьямчик – хвастун, лгун, ветрогон… Выглядит как кадет. [13] У меня с ним произошел небольшой инцидент, чуть не окончившийся дуэлью. Из-за глупости, но об этом стоит рассказать.

13

Кадет – в данном случае воспитанник кадетского корпуса, закрытого учебного заведения в царской России, готовившего дворянских детей в офицерские школы.

В Мариенбаде обретается некая варшавянка, которую зовут Ямайчиха. У нее трое дочерей, малость переспелых, но задирают носы и ищут женихов. А так как у меня на носу не написано, что я женатый, то они приняли меня за жениха, и вот мать и все три дочери жалуют меня, как единственного сына. И сват морочит мне голову, и все знакомые считают меня женихом и подзуживают меня. Больше других уговаривает меня жениться одна варшавская бабенка, видно, порядочная авантюристка: курит папироски и играет с мужчинами в преферанс. Зовут ее мадам Чапник. Эта Чапник донимает меня. Уверяет, что Ямайчиха богата, как Крез, что в Варшаве у них собственные дома, и магазины, и участки, и так далее. Короче говоря, мне сватают невесту, а я в дурачка зашиваюсь: невесту так невесту. Дело мне большое! Но вот случилось так, что одессит, о котором я тебе пишу, состряпал о дочерях Ямайчихи стишки на жаргоне. Стишки эти чужие, он их украл и чуть переделал, но выдает за свои. Я его разоблачил, поднялся скандал, и дело дошло до дуэли. Его счастье, что он попросил у меня прощения и публично признался, что стишки не его, что он их украл, переделал и так далее. В общем, я живу здесь неплохо и ничуть не жалею, что нахожусь в Мариенбаде, а не в Эмсе. Послушай меня и приезжай. И скажи Сереже, чтобы и он приехал в Мариенбад. Чего он там высидит в пыльном Кишиневе? Мне пишут, что вы там занимаетесь ерундовыми делами. Собираетесь, говорят, ехать в Петербург с депутацией насчет «потешных». К чему? Было бы, конечно, справедливо, чтобы еврейских ребят допускали в «потешные полки». Но наш Володька (Пуришкевич) не станет дремать. Пиши мне, что слышно в клубе? Кому идет карта, а кто в землю зарывается? Я здесь в карты играю редко. Играю больше во флирт, и везет мне – дай бог дальше не хуже! Пиши мне часто. Но лучше было бы, если бы ты сам приехал. И не один, а с Сережей.

Целую тебя.

Твой друг Альфред Зайденер

27. Бейльця Курлендвр из Мариенбада – своему мужу Шлойме Курлендвру на улицу Налевки в Варшаву

Моему дорогому просвещенному супругу Шлойме, да сияет светоч его!

Сообщаю тебе, что мне здесь очень нехорошо. А именно я чувствую себя еще более нервной, чем была в Варшаве. Боюсь, что и лечение мое, и весь этот Мариенбад выброшены на ветер. А кто виноват, как не ты? Потому что, коль скоро я в Мариенбаде окружена шпионами, так ведь и жизнь моя в опасности. Я совсем не знала, Шлойма, что еще до того, как я приехала в Мариенбад, ты себя обеспечил шпионами, которые следят за каждым моим шагом, где я стою, где хожу, что ем, когда пью и с кем говорю. Это, право же, очень мило с твоей стороны, когда ты жалуешься другу на свою жену, и сообщаешь ему, что я транжирка, и просишь его разъяснить мне, что дела твои не блестящи… А он, твой «добрый друг», и в самом деле так хорош, и честен, и благороден, что берет твои умные письма и отсылает их своей Эстер, а та передает их своей сестре Ханце, а Ханця пересылает их сюда, в Мариенбад, своему мужу Меерке Марьямчику, или, как ты его называешь, «одесскому шарлатану». Но «одесский шарлатан», если хочешь знать, гораздо благороднее твоего «доброго друга». Шарлатан! Но если бы не он, я бы не знала, что у тебя в Мариенбаде имеются шпионы и «добрые друзья», которые следят за каждым моим шагом. Счастье, что твои письма не попали в руки Ямайчихи, – тогда бы все Налевки знали твои секреты, которые ты поверяешь твоим «добрым друзьям». Они готовы купить тебя и продать, а ты веришь в них, как в Бога. Уж если на то пошло, то я должна тебе раскрыть глаза, Шлойма, чтобы ты знал, кому можно доверять, а кому нет. Посылаю тебе парочку писем твоего «доброго друга», присланных мне вскоре после моего приезда в Мариенбад. Прочти эти записки – получишь удовольствие. Надеюсь, что после этого ты больше не станешь писать ему, не будешь поверять ему тайн, а меня перестанешь есть поедом за то, что я знаюсь с одесскими шарлатанами, с кишиневскими неудачниками, с лодзинскими франтами и тому подобное. Потому что твой доверенный, Хаим Сорокер, если хочешь знать, в тысячу раз хуже своего шурина Меера Марьямчика, хоть Меер и шарлатан и хотя он так осточертел мне своими письмами, что я вынуждена была попросить его больше мне таких писем не писать, не то я перешлю их Ханце. Я хочу, чтобы ты видел, что черт не взял их, и посылаю тебе эти письма вместе с письмами Хаима Сорокера. Может быть, ты поймешь наконец, что тебе не нужны здесь ни опекуны, ни шпионы, ни защитники. Я и сама, с Божьей помощью, могу постоять за себя. Взять к примеру тех двух чудаков, которые ехали

со мной из Берлина и распрощались со мной в Мариенбаде на вокзале. Думаешь, я их потом не встретила в Мариенбаде? Такую бы им болячку! Теперь их здесь уже нет, но в первое время они мелькали перед глазами. Я, понятно, отворачивалась, притворялась, что не узнаю их… Думаешь, они были в отчаянии? Не беспокойся, они здесь болтались не одни. Есть еще достаточно дам и женщин. Есть Броня Лойферман и Лейця Бройхштул, есть Шеренцис и Пекелис и еще такие же тихони, и все они не слишком привередливы: был бы мужчина в шляпе – вот и кавалер. А тем более такие кавалеры, как эти двое, болтуны, каких свет не видывал! Один из них, тот, что поцеловал меня и заработал пощечину, рассказывает анекдоты так, что умереть можно, а второй поет песенки – куда там наш «Элизиум-театр»! Можешь себе представить, что даже Ямайчиха не выдержала, стала кокетничать с ними и у источника познакомила их со своими дочерьми. А потом она узнала от свата, что эти чудаки женаты, и спровадила их. Ты, пожалуй, спросишь, почему они сразу не сказали, что женаты? А Марьямчик? А твой доверенный Хаим Сорокер? Ведь он-то уж наверное женатый и детей имеет чуть ли не моего возраста. Как же это он позволяет себе писать такие любовные записки, и кому? Жене своего друга, за которой ему поручено наблюдать!.. Поверь мне, Шлойма, зачем мне нужен был богатый муж? Разве не лучше было бы выйти за равного мне? Правда, я, может быть, не ездила бы в Мариенбад. Ну и черт с ним, с Мариенбадом. Если хочешь знать, он ничего мне не дал. Наоборот, с тех пор как я здесь, я потеряла больше двух фунтов. Я спросила доктора, что делать, а он говорит: «Кушать побольше, гулять поменьше, а главное, не огорчаться и не волноваться». Удивительно умный доктор! Это я и без него знаю. Я спрашиваю: может быть, лучше мне поехать во Франценсбад? А он говорит, что ничего не имеет против. В таком случае, почему бы мне не съездить во Франценсбад? Говорят, это отсюда рукой подать. Франценсбад – это курорт чуть ли не для одних женщин. И все, говорят, там дешево, даром. Броня Лойферман давно уже собирается во Франценсбад, и Лейця Бройхштул – тоже туда, а Шаренцис и Пекелис, наверное, тоже потащатся следом. Они мне во всем подражают. Куда бы я ни пошла, они тоже идут, что бы я ни надела, им нравится. Посмотрели бы их мужья, эти Иче-Майеры, как ведут себя в Мариенбаде их жены, они получили бы большое удовольствие. Но я не желаю вмешиваться в чужие дела, у меня достаточно своих забот и горестей. Если бы я знала, что меня в Мариенбаде ждет такое «лечение», не поехала бы я сюда ни за какие деньги! Я бы не стала слушать мою родственницу и поехала бы лучше в Висбаден или в Остенде. Там хотя бы есть море и можно купаться. А здесь что? Сгораешь от жары, да еще на тебя клевещут налевкинские балаболки… А из-за кого? Из-за тебя и твоих «добрых друзей», в которых ты веруешь, как в цадика. После того как ты прочтешь его «любовные записочки», адресованные мне, ты, я надеюсь, увидишь, кто такой Хаим Сорокер, и перестанешь ему писать письма и доверять секреты. А когда захочешь мне послать деньги, так на то есть почта. А что касается моих дядей, о которых ты мне пишешь, то упаси тебя бог устраивать их на должности, потому что, если что-нибудь будет не так, ты станешь попрекать меня и говорить, что я и моя родня тебя разоряем. Дай им лучше сколько-нибудь на дорогу, и пусть они едут в Америку, тогда ты будешь знать, что избавился от них раз и навсегда, и дело с концом. И прошу тебя не посылать мне больше переводов через твоих «добрых друзей» и «доверенных лиц». И, ради бога, присматривай за домом и скажи Шеве-Рохл, чтоб она не торопилась ставить огурцы на зиму сейчас, когда так жарко и огурцы на вес золота. И напиши мне, так ли жарко и в Варшаве, как здесь: даже одеться невозможно как следует, чтобы выйти из дому. Дожить бы мне до того момента, когда отсюда можно будет уехать на другой курорт. Мариенбад и налевкинские кавалеры с их любовными записками мне так опротивели – пусть меня Бог не накажет за такие речи, – что я на них уже и смотреть не могу.

От меня, твоей жены Бейльци Курлендер

28. Хаим Сорокер из Мариенбада – Бейльце Курлендер в Мериенбад

Глубокоуважаемая мадам!

Я у Бога в стряпчих не состою, чтобы наблюдать за чужими женами и подмечать чужие ошибки. Все же я не могу сдержаться после того, как вы вчера так холодно меня приняли, и должен разъяснить вам, что собой представляет та личность, с которой я вчера вас встретил. Может быть, вы не знаете, кто это, – мне даже неприятно говорить о родственнике, – а он мой шурин, и я его хорошо знаю. Просто позор с ним встречаться, а тем более показываться с ним на улице. Помимо того что он пользовался дурной славой еще когда жил у себя в Одессе, он к тому же дикий хвастун и скандалист. Пишу вам об этом только потому, что ваша честь и честь вашего мужа мне дороги, как моя собственная честь. Я выполнил свой долг только из личной симпатии к вам. Вы приехали из Берлина, наверное, нужны деньги? Я и моя касса всегда к вашим услугам.

Друг вашего мужа X. С.

29. Меер Марьямчик из Мариенбада – Бейльце Курлендер в Мариенбад

Милая моя мадам Курлендер!

Я вижу, что вы избегаете меня, и потому я вынужден обратиться к вам по почте. Не понимаю, чего вы так стесняетесь? Если вам неловко встречаться со мной в еврейском ресторане или в кафе «Эгерлендер», приходите лучше в «Кафе Франсе», где вы были на днях с вашей родственницей, мадам Чапник. Лучше было бы, если бы вы пришли одна. Я должен сообщить вам интересную вещь о моем шурине Хаиме Сорокере… Кстати, о чем это он с вами секретничал у источника? Неужели вы допустите, чтобы такой ростовщик, как мой шурин, за вами ухаживал? О чем он с вами будет говорить? Об игре в «очко», которой он занимается дни и ночи напролет? Или о векселях и гешефтах на Налевках?… Жду вас между четырьмя и пятью.

До приятного свидания M. M.

30. Хаим Сорокер из Мариенбада – Бейльце Курлендер в Мариенбад

Уважаемая мадам!

Я не понимаю, зачем вам нужно было посылать ко мне человека? Если вам нужны деньги, вы могли бы сказать мне вчера в ресторане. Я вам говорил, как только вы приехали, что моя касса открыта для вас всегда, в любое время. Если вам неудобно приходить ко мне, я могу прийти к вам. Я ради вас труда не пожалею, во-первых, ради вашего мужа, а во-вторых, ради вас самих… Я бы сразу послал деньги через вашего посланца. Но, во-первых, мне нужно обменять русские рубли, а во-вторых, мне хочется вручить их вам лично, я хочу служить вам чем могу… Разве такое желание преступление?… Ровно в одиннадцать я буду у источника или в половине двенадцатого – в «Мирамонте». Лучше было бы в «Мирамонте». Там мы могли бы поговорить с глазу на глаз. Я должен вам передать о вашем муже очень интересную вещь… И хочу предложить вам другую гостиницу. Это в ваших интересах… Не нравится мне ваша теперешняя гостиница. Право же, в моей гостинице вам будет лучше, и дешевле, и веселее. У нас тут своя компания. Мы очень приятно проводим время. А когда нечего делать, играем в картишки. Преимущественно в «очко». Ваш муж тоже этого не чурается. А вы?

Итак, от одиннадцати до половины двенадцатого.

С дружеским приветом Хаим С.

31. Меер Марьямчик из Мариенбада – Бейльце Курлендер в Мариенбад

Как вам не стыдно? Я просидел два часа в «Кафе Франсе», ждал, думал, вы придете, и напрасно! Как можно быть такой жестокой? Вы забыли, что после того, как я вас встретил на вокзале, вы сами сказали, что не знаете, как меня отблагодарить? Теперь, когда я прошу вас о таком пустяке, вы мне отказываете! Даю вам честное слово, когда я вижу вас с моим шурином Сорокером, я притворяюсь, что не замечаю вас, хотя мне это очень больно. Ведь он мой близкий родственник. Но если бы вы знали то, что знаю я, вы бы с ним больше не встречались и даже не отвечали бы ему на поклоны. Вы думаете, я говорю это из ревности? Уверяю вас, нет. У меня в руках имеется доказательство того, что он вас оскорбляет и оклеветал вас и вашего мужа до последней степени… Я затеваю на будущей неделе прогулку в Эгер. Там есть что посмотреть. Если вы присоединитесь к нашему обществу, я передам вам доказательство, о котором говорю. А пока остаюсь вашим лучшим другом

М. Д. М.

32. Хаим Сорокер из Мариенбада – Бейльце Курлендер в Мариенбад

Беда с этими налевкинскими женщинами! Дома видишь их только по субботним дням в Саксонском саду. Но стоит им приехать сюда, за границу, как они уже и сами не знают, куда кинуться. Я не читаю вам морали и не слежу за вашим поведением. Но меня удивляет, почему, когда я просил вас быть в «Мирамонте», вы не пришли, а вот с компанией жуликов в Эгер поехали. Вам, очевидно, с ними приятнее проводить время, ну что ж, помогай вам Бог… Может быть, вам нужны еще деньги? Сегодня вечером надеюсь встретить вас на променаде.