Марьград
Шрифт:
— А, Путник…
— Ты чего, Федюня? — обеспокоенно спросил Игорь.
Хозяин не ответил — принял прежнее положение, да еще стал мерно раскачиваться вперед-назад.
Игорь пожал плечами, достал из рюкзака все необходимое для «ополоснуться-побриться», отправился в нужник. Машинально поправил себя: теперь правильнее называть это помещение туалетом — в нужниках-то кто же бреется…
Вышел посвежевшим, вытащил на свет Божий баночку с кофе, сигареты, зажигалку, блокнот, карандаши. Приступил к задуманному. Федюня продолжал молча раскачиваться.
Дочертив-допив-докурив,
— Федосий, ну!
Затем помягче:
— Федюня, да что с тобой, дружище?
Сработало. Абориген выпрямился, безвольно опустил руки, сказал:
— Лавунюшка моя… Захворамши… А мене прогнамши…
— Так, ну-ка рассказывай! — потребовал Игорь.
Федюню прорвало — заговорил все быстрее, едва не захлебывался.
— С поутре пошкандыбался я к ёй, свататься, я по ужинным дням завсёгда сватаюся, а то и по гладным тож, пришкандыбал, дай, думаю, оградку ёйную перескочу, эким, думаю, добрым молодцем покажуся, и перескочимши, да ножкой зачепимшися, да упамши, колешко расшибимши…
Он судорожно набрал воздуха, продолжил:
— Лёжу на брюхе, боляве мене — и-и! Слышно — дверка отворимшися, ноженьки топочут Лавунюшкины, голосишко ёйный милой: ай расшибимшися, Федюнюшко? Взыграло мене, подвскочимши я, да к ёй, красавице моёй, кинумшися, колешку не чуюмши, да Лавунюшку обнямши, а ёна мене тож обнямши, плачем обоё. А я ёй тихохонько: Лавунюшка… А ёна мене тихохонько: Федюнюшко… Я ёй: Лавунюшка… Ёна мене: Федюнюшко…
Рассказчик задохнулся, всхлипнул, стал икать. А Игорь подумал: ну в чистом виде кино. Санюшка — Митюнюшка — Санюшка — Митюнюшка… Мелькнуло: опять советская классика; этот-то чудик, положим, по «гляделке» смотрел, а вот у меня — не пойми откуда. Но как мелькнуло, так и погасло. Федюня справился с икотой, возобновил повествование.
— Ну, думаю, добимшися я свово, таперя обженюся. Тут-то беда и постряслася. Обмякши невёстушка моя, ручки от мене отпустимши, да и сползамши по мене на мать сыру зёмлю, ни жива ни мёртва. Лежит, сердечко мое, то ль дышит, то ль коченёет, не пойму. Я уж рядком на колешки памши, головушку ёйную обнямши, слезы такося и капаюмши. Тута народцу набёгло страсть, слышу — погнали мальца-гонца за лекаркой. Я бы и то побёг, да куды мене за мальцом-то угнатися, да с колешком болявым, да пальтешку порвамши, гля… — Он показал на дырку в своей хламидке. — Прибёгла Мерюлька-лекарка, с ей ишшо друга, таку не знам.
Мерюлька-лекарка… Странное имя… Но — врач! И созвучие имеется, пусть отдаленное. С Федюни что взять, он любое слово перековеркает… Эх, разминулись с этой Мерюлькой… Ненамного же опоздал! На час раньше вернуться бы! Дальше давай, Федюня, дальше! Тот, впрочем, и не собирался останавливаться,
— Мерюлька кричит, подь, мол, вон, дедуля, мешаш нам! Ишь како, дедуля ёй… Учали ёнё Лавуню мою пользовати, дале в фатерку понёсши. Долго ли, коротко ли, выпёрлися из фатерки, злые, страшные. Мерюлька мене рыкаёт: живая твоя жонка, кушать хотит, подь, мол, к ёй, корми ёя. И убёгли. А я-то в фатерку Лавунюшкину побёг, а ёна мене с порога кричит, подь, мол, вон отседова! Ты, кричит, как есть виноватый! Заплакамши
Умолк обессиленно.
— Так позвать сюда снова ту Мерюльку, колено твое полечить! — предложил Игорь.
Федюня помотал головой, ответил решительно:
— Ни в жисть! Злые ёнё… Лутшэе сдохнуся! Тем боле, жисть не мила…
От него сейчас ничего не добьешься, понял Игорь. Стресс, шок, депрессия… Все же сделал попытку:
— И потолковать нет желания?
— Какоё тама толковати…
— Ладно, — сказал Игорь. — Не горюй, все уладится. Жива твоя ненаглядная, это главное. Успеешь еще на ней жениться, все к тому идет. А колено твое — покажи-ка мне.
Оба колена выглядели жутковато — просто потому, что нечеловеческими были… Но правое, действительно, заметно распухло. Игорь деликатно ощупал ушибленное место. Болевого синдрома не добился. Достал аптечку, нанес мазь противовоспалительную-обезболивающую, усмехнулся — вот же чудное какое первое применение современных медсредств большого мира здесь, в мире выморочном. Подумал: сердечное что-нибудь ему дать? Решил не рисковать: мазь — одна история, да и неизвестно, впитается ли через эти складки кожи, а впихивать что-то людское вовнутрь нелюдского организма… железо жрущего… нет, лучше воздержаться.
Тихо проговорил:
— Федюня, дорогой, очень важно, еще раз тебя спрашиваю: где мне ту Мерюльку-лекарку разыскать?
— Баямши тобе надысь, — безучастно откликнулся тот. — На отшибе, бо муданка ёна. А где есть тот отшиб, тогось не знам. Мож, кто знат, а я не знам.
— А Шушульку?
— Тож баямши. Тож не знам.
Ступор, понял Игорь. Ну, пусть приходит в себя. Бедняга…
— Отдыхай, друг, — сказал он. — Колено скоро успокоится. Ты полежи пока, не нагружай его.
Федюня тяжело поднялся, прохромал к двери, скрылся в «фатерке».
А мне, решил Игорь, сначала на «нуль», потом на прочие уровни, потом территорию обследовать. Если удача выпадет — натолкнусь, хотя бы на Сашу-Шушульку. А должна выпасть! До сих пор все было мимо да мимо, но вот, кажется, становится покучнее, а там, глядишь, и не промахнусь.
Стрелять так стрелять.
Глава 16. На-Всё-Про-Всё. Дата: неопределенность
В старых-престарых фильмах про войну бывают такие эпизоды: перед началом какой-нибудь важной операции — боевой ли, разведывательной, или, например, перед тем, как крикнуть: «От винта!» и улететь на решающее задание, — командир говорит: «Сверим часы, товарищи!»
Игорь вспомнил это — чисто схематично, — собираясь на уровень «нуль». Сверять часы ему было не с кем, но он все же сверил — с самим собой. Швейцарская механика показывала относительно точное марьградское время — половина седьмого (очевидно, вечера) с несколькими минутами. Решил оставить эти часы у Федюни: там, наверху, они опять пошли бы нормальным темпом, рассинхронизировались бы со здешним быстрым временем, высчитывай потом… Снял их — на запястье ощутилась непривычная пустота, — сунул в кармашек рюкзака.