Марьград
Шрифт:
— Да не апатиты! — объяснил Игорь. — Аппетит, ну! Чтобы вкусно было, чтобы… это… кушалось с удовольствием! Слово такое: аппетит!
— Нетути такового слова, — сурово сказал Федюня. — Надобно сказывати: «доброго укуса», о как. А ты дерёвня и как есть путник, хоша и мудан.
— Да что за слово такое — мудан? И почему я путник?
— Мудан потому как мудан, а то кто ж ты есть? А путник потому как путник. Опосля растолкую. А покудова — коль я кушаю, никoго не слушаю, понял? Так-то.
Доедали молча. Игорь извлек из рюкзака саморазогревающуюся баночку с кофе, вскрыл ее, немного подождал, стал
— А во что ты, Федюня, желёзки свои макал? И в кружке в этой у тебя что?
— В кислoту макал, во что ж ишшо макати? — снисходительно объяснил тот. — Токмо не в лютую кислoту, а в разбавлённую. От лютoй… — он глотнул из кружки.
— …пучить станет? — догадался Игорь.
— Куды тама пучити! Уж лутшэе бы пучило! Сгорит нутро от лютoй, вона как! А водицы добавити, так и чинарик чинариком!
— А где ты желёзки-то берешь?
— Знамо где… тама, — Федюня мотнул головой, указывая куда-то вниз. — Ходим туды… А то Шушулька притаранит, споднизу. Нам тама боязно, а ему ничо, а желёзки тама укуснёе да здоровёе. Их вот ноне и укушамши. А таперя водицей чистой захлебывам.
— И ничего? Не пучит? Я попробовал — водица у тебя немного того… ржавчиной отдает…
— И сызнова ты аки робятенок глупoй! Самая укусная и самая пользительная наша тута водица! Ну, а ты чаво такo хлебашь?
— Кофе, — улыбнулся Игорь.
— Ко-охве, — протянул Федюня. — Ну-кось дай-кось нюхну.
Он с опаской поднес баночку к носу, шумно потянул воздух, отпрянул. Вынес вердикт:
— Вы, муданы — муданы вы и есть. Родичи твои, тама, наверьху, — он ткнул пальцем в пол, — ёни таковoе хлебают, да. А нам таковoе не любо.
Игорь насторожился: родичи? Не забрезжило ли? Задать вопрос, однако, не успел.
— А ента бочонка твоя, в какой кохве твое плещемшися, — заинтересовался Федюня, — ёна из чаво скомстромлёнши?
— Банка-то? Пластик, а сверху, снизу и внутри — алюминиевая фольга, — ответил Игорь.
— Люминь… Не желёзка, нет… — как бы про себя проговорил Федюня. — Укус не тот. Ну да на худой день сгодится… — И скомандовал: — Как дохлебашь, мене сдашь, понял? И други каки ежели, тож сдашь.
Что ж, заметил про себя Игорь, хоть такую малость уразумел: жрут они тут металлы всякие… Метаболизм, однако…
***
Допили. Федюня завладел пустой баночкой из-под кофе, закинул ее куда-то в «фатерку». Игорь собрался было начать расспросы по делу, но хозяин, как всегда, оказался проворнее.
— Учинаём толкoвати, — объявил он. — Я первoй спытаю, ты мене без утайки, а уж опосля потoлкуем ох по душам об разнoм. Сказывай, откель ты взямшися? Потому как мудан ты как есть, а мы тута муданoв-то аль не видамши? Видамши, от так от! Муданы завсёгда наверьху обитаюмши, — он опять ткнул пальцем вниз, — к нам сюды вниз редкo когда кажумшитися, а все ж быват. Четвероё их ныне, свящённых, а ишшо тама, сказывают, есть которые коченёют, а мы их кого забымши, а кого и нет. А ишшо девки есть муданки, то на отшибе, и бабцы с ими. Страшные все — и-и! — что девки с бабцами, что
Естественно, рассказывать все с самого, условно, начала, было бы глупо. Федюня понял бы еще меньше, чем Игорь понял из его тирад. Поэтому ответил просто:
— В общем и целом — сверху я взялся.
И показал рукой на потолок.
— Ой, пу-утни-ик, — пропел абориген. — Сказыват «сверьху», а показыват на низ…
— Федюня! — взмолился Игорь. — Там, — он еще раз указал на потолок, — верх!
— Пороли тобе малo, — горестно сказал хозяин. — Ты вот сознайся, читати могешь? Грамотнoй?
— Есть маленько, — буркнул Игорь.
— А ты не грубиянничай, а вот слухай сюды. Тама, — Федюня тоже махнул в сторону потолка, — ровeнь который? Ровeнь тама нуль! Так, что ли?
— Логично, — согласился Игорь. И поправил: — Уровень.
— Ты мене зубьёв не заговаривай! То по-вашему, по муданскoму, у-уровень, ишь, ну да Шушулька таковo и малюёт, а по-нашему, по-людскому, ровeнь! Потому как ровнo тута, все равно какo на столе. Во-от. А тута у нас ровeнь которoй? Ай не читал, кады к нам сюды захoдил? Ровeнь раз, так аль не так?
— Ну так…
— Вот те и ну! Раз-то, ён поболе нуля будет, ась? То-то же! Стал быть, тама низ, а тута мы! А тама, — хозяин показал на пол, — верьх. Бо тама и поболе нашего ровeнья… два, три… восемь… всякo… Вот ёни и вышэе, токмо нам тута енто не в обиду, бо раз енто есть первейшoй изо всех. А сектoр наш, ён раз-раз, потому ён и вовсе наипервейшoй. Да. А в самoм в верьху и вовсе не весть какой ровeнь, тама свящённые обитат. Прозывают тот ровeнь Ризидница штоль, да нам тута енто без надoбы. Вышэе, вышэе, вышэе струним мы в полет нашептиц, запевамши таковo, бывалоча! Нашептицы енто которые нашептывают пустое всякoе. А мы их, стал быть, приструним, да и в полет, чтоб подале. Тама ишшо опосля: и кажный пропилит не дышит. Потому — на страже кажнoй, такo и пилит вкруг себе, как бы взад кто не прилётел. Да. Уразумёмши?
Игорь промолчал. Он решил не спорить, не вязнуть в этом словоизвержении — время дороже. С бессмысленным — деликатно соглашаться и выводить собеседника на осмысленное. Задачка, однако, та еще… А что касается времени, которое дороже… Он взглянул на часы. Летит местное время, ох летит! Уже около пяти на циферблате, а когда в прошлый раз смотрел, было без чего-то час дня, а прошло с того прошлого раза… ну хорошо, пусть час прошел… да, похоже на четыре к одному… Хорошо, что у швейцарца автоподзавод. У японца батарейка на пять лет рассчитана; значит, по тутошнему ходу времени, год с лишним прослужит — нормально, я здесь либо не пробуду столько, либо не проживу, в буквальном ли смысле, в переносном ли… Правда, на кой черт мне здесь эти приборы… ну, как знать — мало что еще видел, не понимаю вообще ничего… А вот телефон сядет — это не есть гут. Фото делать, видео — наверное, было бы все-таки полезно… Окей, сказал он себе, возвращаемся к этому… к толковищу, чтоб его.