Манагер Антон
Шрифт:
План за мгновение поменялся: защищаясь, важно начать первым и резко ударить главного. В нос? Нет, лучше в подбородок, и целиться до хруста сжатыми кулаками только туда, а там как попадешь. И не разочек, словно успокаивая и предлагая одуматься, а раз пять, не останавливаясь, изо всех сил, пока тот не свалится. Он должен ощутить, что ты будешь бить бесконечно, пока не забьешь до потери сознания. А когда он поймет, нужно, не останавливаясь, пнуть еще, не меньше трех раз. И снова сильно, и снова по голове. Но поаккуратнее – в челюсть, но не в висок! Или по ребрам.
Так и надо. Ах да: важно проследить, чтобы пьяный дурачок не бухнулся затылком
– Ты че молчишь, уебок? – их главный не передумал и потянул руку к Антону, решая, схватиться за что-нибудь из одежды или толкнуть.
Антон отпрянул, оглядываясь. Схема не сработала. Захотелось бежать. Не бить, а бежать. Страх появился. Душа советовала бежать. Он смирился, как это всегда с ним происходило, когда выбор не радовал. Это смирение обычно и спасало, хотя полностью на авось он боялся отпускать жизнь.
Куда бежать? Или бить? Сейчас? Когда он понял, что запутался и что он такой телок беспомощный в логичных решениях и решениях трезвого человека, на весь двор грохнула дверь дальнего подъезда и раздался знакомый, с удивительно властной тональностью голос: «Але-е-е! Серега! Отошел! Кому говорю?! А?!»
Это была Машка! Парень злобно выдохнул и обернулся на нее. Казалось, полдома, побросав неторопливые вечерние приготовления к завтрашнему дню, повыглядывало из окон, настолько громко Машка припечатала криком двор! Антон приуныл еще больше, ибо никогда не любил громкие, «на людях», отношения с девушкой: ни целоваться публично, ни ругаться – глаза инстинктивно увеличивались, подбородок приподнимался, тело застывало мрамором. А тут прямо как на сцене и столько зрителей в окнах!
– Антон, пойдем, – Машка через мгновенье оказалась рядом, но говорила спокойно: – А ты, Серег, совсем охренел, в своем дворе цеплять? Хочешь, чтобы и про тебя говорили, что башку пропил?
– Да почему?
– Сюда просто так, что ли, приезжают, а? Незнакомые?
– Да ладно.
– Прохладно, Серег, прохладно! Мать второй день болеет так, что из дома не выходит, а он гулять с пацанами уехал! Иди к тете Наде, она к нам час назад опять заходила за каплями.
Серега присел на корточки, ожидая долго и покорно слушать замечания, привык он к учителям-женщинам, но, обнадеженный советом идти домой, сразу встал, потащив в сторону своих угрюмо пошатывающихся дружков.
Когда они ушли, Антон с Машкой сели на скамейку посередине двора. Девушка играла с его ладонью: то словно пронзала ее холодными подушечками своих пальцев, то нежно гладила, еле касаясь. Машка наслаждалась – казалось, у них складывается. И дальше все будет еще счастливее.
– Антон, мне так хорошо. Так сладко. Так приятно. А тебе?
– Конечно, приятно.
– А помнишь тот стих? Тот. Наш. Для меня. Помнишь?
– Помню.
– Расскажи его. Или стихи деклапируют? Декламируют? Как там? Ну ты понял.
Антон чуть сильнее приобнял ее и, вернувшись в явь мыслями, в миллионный раз неторопливо произнес, пожалуй,
Машка дотронулась губами до его уха и еле слышно произнесла:
– Очень тебя хочу, Тош. Очень… Но дома мама, реально поздно…
– Жаль.
– Да… Прости… О как же я тебя хочу!
Антон молчал, не понимая, что происходит. Он помнил задуманное, но не решался начать разговор о расставании. Не хотелось уже! Зачем? Вот она, надежность навсегда, пусть и без любви, коснувшейся в кафе пару часов назад, но именно так семьи и создаются. На надежности. И на таких верных, защищающих, ждущих и заботливых девушках, как Машка, женятся – и живут люди в благоразумии, черпая бытовые и телесные радости из года в год, обрастая недвижимостью, должностями, детьми и жирком. И умирают в суете придумываемых забот, успокоенные, что прожили жизнь «не хуже других». Для всех это нормально. И у него такое будет. Этого достаточно для спокойной жизни. Покой? Да, покой. Любимый и безмятежный.
Но оставалась непонятной вспышка, что случилась с Той девушкой, такая раскаленно-яркая, такая вдохновляющая, настоящая и безразмерная, лишь мерцала, исчезая за железной реальностью обнимаемой сейчас Машки. И ее уютные объятия нравились. Ни мигающее звездами небо, ни заслонявшие его величественным бегом громадные клинья облаков подсказку судьбе не давали. Призрак неожиданной страсти испарился, оставив в душе лишь усталую настороженность перед любым повторением в будущем.
Стало совсем холодно, да и поздно. Поцеловавшись, они расстались: она в приятных сердцу ожиданиях, он – в душевном смятении.
Вернувшись домой, в двухкомнатную квартиру, что снимал «впополаме» со своим, наверное, единственным другом, аккуратным и предсказуемым, Антон лишь умылся и сразу решил спать. Ни думать, ни искать ответы на тысячи сегодняшних вопросов не хотелось. Устал. Образ Той – а он так и не знал, как чище называть ее, девушкой или женщиной, – стал растворяться, словно сливаясь с близкими чертами лица Машки. Потом возвращался, проступая пикселями манящего будущего, снова сменяясь Машкой. И так снова и снова.
Бесконечный хоровод мыслей не давал уснуть, и Антону пришлось открыть одну из подаренных бутылок виски: клиенты редко вручали другой алкоголь, и дома его скопилось штук пятнадцать разного. Налил стакан, махнул залпом, запивая простой водой из чайника. Немедля повторил полстакана. И пока алкоголь незримой волной разлетался в крови по телу, Антон успел раздеться и выкурить на балконе сигарету. На последних затяжках навалилось ожидаемое забытье, он добрел до кровати и упал на нее – душевные качели наконец испарились, и сон проглотил его сразу, надежно и по-дружески крепко.