Мамины субботы
Шрифт:
— Дитя мое, не греши. Он же старый еврей.
— Я кровосос? — возмущается синагогальный староста и говорит случайным прохожим, вылупившим на него глаза: — Эти люди живут у меня годами и не платят ни гроша. А скажи я им хоть слово, они угрожают, что пропишут меня в газете. Не соблюдай я субботу, они бы платили мне как миленькие. Они знают, что я боюсь осквернить имя Господне, не хочу, чтобы наговаривали на богобоязненных евреев. Вот они и ездят на мне верхом!
Алтерка-гусятник потирает от удовольствия руки и поддевает синагогального старосту:
— Уходите, а то он вас еще чего доброго прибьет. Не шутите с огнем!
Синагогальный
Однако реб Носону-Ноте предначертано испугаться в этот день еще раз. Проходя по улице, он вдруг видит, как в панике бегут женщины с кошелками, словно куры с растопыренными крыльями. Реб Носон-Ноте озирается ни жив ни мертв.
Торговки, у которых нет собственных лавок, не получают патента, разрешения на торговлю. Они стоят на улице и боятся полицейских. Однако полицейские в темно-синих мундирах имеют обыкновение подкрадываться потихоньку. Нежданно-негаданно еврейка видит черный блестящий сапог, пинающий ее кошелку. Товар высыпается в сточную канаву, а полицейский орет:
— Патент маш? [64]
Торговки бросаются бежать, полицейские со всех сторон оцепляют улицу, и женщины попадают им в руки.
Поднимается суматоха, плач. Рассыпанный товар валяется на мостовой, а жертв ведут в комиссариат, в полицию.
Синагогальный староста приходит в себя после напрасного испуга и делает подобающий святоше морализаторский вывод.
Если бы эти торговки ушли вовремя, до заката солнца, они были бы избавлены от подобного наказания небес и не сидели бы в тюрьме в то время, когда полагается благословлять субботние свечи.
64
Патент у тебя есть? ( польск.)
Реб Носон-Ноте входит в освещенную по случаю наступающей субботы синагогу.
Мама принадлежит к числу счастливиц. Она торгует в воротах, у нее есть патент. Мимо ведут арестованных торговок, и ее сердце содрогается от боли. Она еще не пришла в себя после скандала, ее лицо горит от стыда. Она смотрит вниз, на мостовую, и из ее глаз капают слезы, словно камни под ногами — ее субботние свечи.
Велвл-портной
— Бейлка спрашивала про тебя, — говорит мне мама. — Семь лет невестка в доме и не знает, что эта кошка без хвоста. Каждый день ты ходишь гулять с Бейлкой, и я не знала, что она живет у Велвла-портного.
Хотя мама решила для себя, что она не будет вмешиваться в мои дела с Бейлкой, в последнее время она забывает о своем решении. Ее лицо приобретает все более праздничное выражение, как у матери невесты, выбирающей платье на свадьбу.
— Что ты так радуешься тому, что Бейлка живет у Велвла-портного? — спрашиваю я.
— Да я ничего, — говорит мама. — Просто Велвл, не в обиду ему будет сказано, раздражительный и мрачный человек. Его жена Роха немало от него настрадалась. Я ничего и не говорю. Я говорю только, что если Бейлка уживается с ним, она должна быть очень деликатной и тихой девушкой.
Мама спохватывается, что она слишком много наговорила. Ох, язык мой — враг мой! Он без костей и мелет
— С другой стороны, — говорит мама, — про Велвла надо сказать, что, хотя он всю жизнь был бедняком, он очень честный и набожный еврей, кроме того, он может быть отличным кантором. Его дочь Лееле, должно быть, тоже честная, просто золото, но бедняжка. Она подруга Бейлки, а, как говорится, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.
Велвл-портной слывет раздражительным и мрачным. Я знаю его с тех пор, как он был мальчишкой. Он молился в рабочей молельне вместе с нашим соседом реб Борехлом. Однажды на Симхас-Тойру [65] , когда Блюмеле, наша соседка, пригласила меня с мамой на угощение, открылась дверь и ввалился ее старичок, реб Борехл. Блюмеле всплеснула руками:
— Борехл, ты не один.
Блюмеле сразу поняла, что в честь праздника ее муж выпил с ремесленниками. Голова у него кружится, и он видит перед собой десяток Борехлов. Она и сказала: ты не один.
65
Симхат Тора ( ашкеназк.Симхас-Тойра) — осенний еврейский праздник.
И тут из-за спины реб Борехла раздается сердитый голос:
— Он и правда не один.
Велвл-портной, тощий, костлявый, с маленькой бородкой и большим горбом, поддерживает реб Борехла, чтобы тот не упал.
Для Блюмеле свет померк оттого, что Велвл говорит таким голосом и с таким выражением лица, словно издевается над тем, что ее старичок едва держится на ногах. Она откликнулась с заметной обидой:
— Ну, а вы ничего не выпили в честь Симхас-Тойры?
— Выпил и остался трезвым, — хмуро ответил Велвл. — Я не могу опьянеть, просто несчастье какое-то.
— Вы, Велвл, всегда недовольны, даже по праздникам вы кислый, — сказала Блюмеле.
— А чему мне радоваться? Торе, которую я изучал весь год? — ответил Велвл еще мрачнее.
— Как дела у вашей Рохи?
— Ну как у нее могут быть дела, если у нее муж-неудачник, который пришивает заплатки на штаны? — Велвл потянул себя за бородку, и было видно, что его заживо пожирает досада.
Он ушел и даже не взглянул на угощение, поставленное для него Блюмеле.
Та уложила спать своего старичка и сказала маме:
— Можно подумать, что мой Борехл пьяница. Когда он выпивает стаканчик содовой, у него кружится голова. Я повидала бедняков в своей жизни, но такого озлобленного человека, как Велвл, еще не встречала. А жена у него — праведница. Господь сидит наверху и устраивает пары здесь, на земле. Только такая жена, как Роха, может ужиться с таким мрачным типом.
Роха была высокой и тощей, страдающей одышкой еврейкой. С лица у нее не сходила виноватая улыбка, словно она была должна всему миру, хотя должна она была только Блюмеле. Роха имела обыкновение потихоньку брать у нее милостыню, так, чтобы Велвл, ее муж, не знал об этом. Блюмеле подумала, что, поскольку дети, живущие в Аргентине, помогают ей, она может позволить себе это удовольствие и, не ставя Роху в неудобное положение, дать ей милостыню под видом дачи в долг.