Мамины субботы

Граде Хаим

Бейлка держит сложенную скатерть, смотрит на меня, на мою маму, и ее улыбка гаснет в дрожащих уголках рта.

— А это, Бейлинька, — сует ей мама заготовленный кулек с фруктами, — тебе и Лееле в дорогу.

Не успевает Бейлка ответить, как все замолкают и испуганно застывают на своих местах. Велвл задирает голову, раскидывает руки и издает рыдающий вопль, словно читая в синагоге «Слихес» [73] в месяц элул [74]

перед рассветом:

73

Буквально «извинения» ( др.-евр.) — покаянные молитвы, читаемые накануне Новолетия и в Дни трепета.

74

Последний месяц еврейского календаря. Соответствует концу августа — началу сентября.

— Не покидай нас с приходом старости! Когда исчерпаются силы наши, не оставляй нас! Ой, Владыка мира, не оставляй меня на старости лет, когда у меня больше не будет сил обметывать дырочки для пуговиц на крестьянской одежде. Ой, Владыка мира, мне же не верят, что я уже стар; думают, что я еще молод. Вредность нрава пожирает меня и не дает мне состариться. Эта вредность делает меня костлявым и тощим. Кто сжалится над вредным евреем? Не покидай нас с приходом старости!..

— Тесть, услышат, — трясется Пейсахка.

— Папа, я не еду, — начинает всхлипывать Лееле.

— Действительно, зачем тебе ехать? — Велвл растерянно усаживается на скамью. — Вот Веля, тоже беднячка, а своего единственного сына не отпускает. Отложите поездку хотя бы на неделю.

Обычно тихого Пейсахку теперь не узнать. Он, верно, дошел до ручки, если так нагло разговаривает с Велвлом:

— Тесть, вы ведете себя как женщина. Что значит отложить? Вложенные средства пропадут, и проводники больше не возьмут нас ни за какие деньги. Кроме того, скоро граница закроется. Советский Союз больше не хочет впускать людей. Проходят последние партии.

— Езжайте, езжайте! — подпрыгивает Велвл. — На что вы там будете жить? Сию же минуту перестань плакать! — кричит он Лееле.

— Папа, ты обещал, что сфотографируешься и дашь мне с собой фотографию, — еще сильнее всхлипывает Лееле.

— Пришлю, пришлю я тебе фотографию. — Велвл снова принимается бегать. — Быстрее, быстрее, а то еще на поезд опоздаете.

Багаж Лееле и Пейсахки — маленькие свертки. Когда нелегально переходишь границу, много с собой не возьмешь. Я несу ранец Бейлки, и вот, один за другим, мы осторожно спускаемся по винтовой лестнице.

Одетая в шубу Лееле едва может двигаться. Она закутана в большую шерстяную шаль, связанную у нее за спиной, так что от ее маленького личика остался только кончик носа. Она замирает на ступеньках и смотрит в окно, словно ищет луну, светившую совсем недавно, когда она целовалась здесь с Пейсахкой. Однако луна не показывается. Небо закрыто тучами. На улице темно. Из окна во двор Рамайлы падает мутный

тусклый свет и освещает облезлые стены. Лееле освобождает свой рот от душного шерстяного плена и шепчет:

— Люди, я буду скучать по двору Рамайлы!

Велвл, пыхтящий у меня за спиной, стонет мне в ухо так, чтобы не услышала его дочь:

— Ох, как я завидую реб Борехлу! Если бы я умер лет десять назад, сейчас мне было бы хорошо. Мой горб уже сгнил бы, а душа очистилась.

На улице Бейлка говорит моей маме:

— Спасибо вам, что вы пришли, и спасибо за подарки, давайте поцелуемся на прощание.

— Мы проводим вас до поезда, — говорит мама.

— Не пойдет, — вмешивается Пейсахка. — Слишком много людей. А на вокзале вертятся шпики.

Прощание, поцелуи, и маленькая компания выходит со двора. Бейлка идет с Пейсахкой, Лееле и ее отцом. Велвл качается, у него заплетаются ноги, он подпрыгивает и бросается вперед, так что Лееле едва за ним поспевает. Они сворачивают за угол и пропадают из вида.

Я и мама стоим на грязном снегу двора Рамайлы и молчим. Напротив, через дорогу, затаился Синагогальный двор с потушенными огнями, со всех сторон — мертвая тишина, и только сломанный фонарь качается, издавая ржавые потусторонние звуки.

Письмо

Мама договорилась с Велвлом, что, как только он получит первое письмо от своей дочери и зятя, он придет с этим письмом к нам домой. Но когда прошел месяц, а Велвл не появился, мама сказала мне:

— Сходи к портному и узнай, как он. Это же доброе дело — зайти к нему. Ты ведь знаешь Велвла. Он будет сидеть один, как какой-нибудь оборотень, в своей чердачной комнатке, а к людям не выйдет.

Я пошел и нашел его чердачную комнатку запертой. Я сходил еще раз, и снова дверь была заперта. Я рассказал об этом маме, и она испугалась:

— Кто знает, что с ним случилось. Он ведь человек одинокий.

С Велвлом ничего не случилось. Просто он целыми днями носился и расспрашивал знающих людей, почему он не получает от своих детей писем. Но он ничего не узнал. Он стал ходить каждый день к моей сидящей в воротах маме. Он подходил и, не здороваясь, бросал только одно слово:

— Нету.

Сказав это, Велвл уходил, не попрощавшись.

Однажды он пришел с загадочной улыбкой на лице. Мама ощутила тупую боль в ушах, предчувствуя его мрачное «нету». Но он сказал другое:

— Можно меня поздравить.

— Поздравляю! — воскликнула мама, и на ее глаза навернулись слезы. — Поздравляю! Что пишут дети?

Велвл, все еще многозначительно улыбаясь, спокойно ответил:

— Меня можно поздравить. Мои дети… шпионы.

И он расхохотался таким неуютным колючим смехом, что мама вздрогнула.

— Я продолжал узнавать, пока не добрался до очень важного человека. Он сказал мне, что товарищи из России боятся шпионов среди перебежчиков. И они никому не позволяют писать домой письма, чтобы тайны этого рая не просочились наружу.