Мама, мама
Шрифт:
– Психоделический кризис. ЛСД, – уточнила Вайолет для простоты.
– Ух ты, – сказала Эди. – Учитывая обстоятельства, ты выглядишь ничего так. Было плохо?
Было плохо? Под кайфом Вайолет встала перед зеркалом рядом с Имоджин и поразилась, насколько огромными стали ее зрачки. Они выглядели как темные дыры на резиновой маске из магазина приколов с ее чертами.
– Ты тоже ощущаешь нереальную тяжесть? – спросила Имоджин. – Я чувствую, будто гравитация усилилась в три раза.
Вайолет не чувствовала
Она больше не могла это выносить. Раз уж на то пошло, из-за этого она и наелась семян. В пятницу утром Джозефина зашла к ней в комнату и обвинила – несправедливо и в гомофобской манере – в лесбийской связи с Имоджин. Это звучало в духе: «Я не какая-то бестолковая мамаша, Виола! Ты с твоей стрижкой под машинку, эта маленькая лесбушка с радугой на голове!» Это могло бы быть смешно, если бы не лекция матери о неряшливости лесбиянок в одежде и упоминания о каком-то лагере для перевоспитания геев в Салливане. Когда Вайолет закричала матери, чтобы та убрала свою гомофобную задницу из ее комнаты, та начала давить на нее сильнее, чем когда-либо.
– Ты больна, Вайолет! Как бы я хотела, чтобы другие люди увидели твою злобу, которую ты выливаешь только на меня! Ты такая поверхностная! Такая фальшивая, с этими коровьими глазами, которыми смотришь на отца! С липовым состраданием, с которым ты общаешься с Уиллом! Знаешь, мне тебя жаль! Все натуральные ткани на свете не смогут спрятать твою искусственность. Пой свои буддистские мантры хоть день напролет. Они не скроют того, что ты просто эгоистичная дрянь. Ты уродка, Виола. Внутри ты уродка.
Именно эта речь заставила Вайолет искать забвения. Пока семена хрустели между ее зубами, она думала, что просто хотела бы расплавить свое лицо. Она нуждалась в Любви, Спасении, Доброте. ЛСД, если кратко. Вайолет подумала, что, учитывая обстоятельства, она заслужила хотя бы это.
– Мам? – начал Уильям, когда машина пронеслась под поднятой желтой рукой шлагбаума.
– Что? – спросила она с нескрываемым раздражением.
– Помнишь это письмо для Вайолет?
– Что с ним не так?
– Там была одна вещь на конверте. Та, которую раньше использовала Роуз.
– Ты имеешь в виду восковую печать. Нужно называть вещи подходящими словами, Уилл.
– Прости. Восковая печать. Роуз такие любила.
– Да, любила. Ты всегда был таким наблюдательным мальчиком. – В ее взгляде, брошенном через зеркало заднего вида, появилась печальная теплота. – Даже когда ты был совсем маленьким, в полтора года, ты заходил в комнату и сразу находил, что в ней изменилось. Ты зацикливался на этом. Даже если это была крошечная деталь: кто-то надел новую брошь или передвинул книгу на верхней полке.
– Правда?
– Правда. Это в тебе от меня. Мы всегда подмечаем детали. Если ты будешь хорошенько трудиться, однажды твоя зоркость может сделать тебя известным писателем.
– Ты действительно так думаешь?
– Конечно. Ты такой наблюдательный. Поэтому, уверена, ты уже знаешь о том, что я хочу тебе рассказать. – Дворники машины со скрежетом дернулись, и ее плечи затряслись. Она глухо всхлипнула и сдавленно прошептала:
– Твой отец мне изменяет.
Уилл медлил. Даже с заднего сиденья он видел в зеркале, что по ее лицу текут слезы.
– Я не… не знал.
Машина слегка вильнула, когда она нащупала в кармане дверцы салфетку.
– Но ты подозревал.
– Ну, он ушел на работу в субботу. И я слышал, как он говорил по телефону.
– Вечно он со своим чертовым телефоном! Он думает, никто не замечает, как он шепчется в темноте, изливая душу. – Она убрала одну руку с руля и саркастически прижала ее к груди, словно содержимое сердца Дугласа не могло наполнить и чайной ложки.
– Ты смотрела историю его звонков?
– Да! Он ее полностью стирает. Это такой изворотливый человек!
Движение в их ряду замедлилось из-за ремонтных работ, и потребовалось несколько пугающих секунд, чтобы Джозефина заметила это и остановилась.
Уилл издал неясный ободряющий звук. Обогреватель на приборной панели показывал слишком высокую температуру, но сейчас было не время спрашивать, не могла ли она его выключить.
– Наверно, мне стоило держать все это при себе. Но это и тебя касается. Тебя твой отец тоже использует. С одной стороны, ему нравится, какой образ мы ему создаем. Мы идеальная семья, которой у него не было в детстве. С другой стороны, ему не нравится, как мы его ограничиваем. Он ненавидит сидеть за семейным ужином, когда мог бы быть в это время бог знает где и болтать о программировании с другими умниками.
Река Гудзон под ними была такого же сланцево-серого цвета, как затянутое тучами небо. Уилл чувствовал себя оторванным от земли, будто он летел или падал. По его коже под потным свитером поползли мурашки.
– Что ты собираешься делать?
Он подумал, не пора ли ему готовиться к их разводу. Голова закружилась при мысли о совместной опеке. Он не смог бы провести вдали от мамы и нескольких дней.
– Я не знаю, – ответила она, всхлипывая. – Прежде чем я смогу просто думать об этом, мне нужно, чтобы он во всем признался. Как будто мне мало проблем с твоей спятившей сестрой.