Мама, мама
Шрифт:
Казалось, стены кабинета сжались. Вайолет бросила беспомощный взгляд на настенный пейзажный календарь, висящий над плечом медсестры. На октябрьской фотографии были древние леса секвойи – вид, способный заставить человека почувствовать свою уязвимость и одиночество.
– Сколько?
– Ближайшие семьдесят два часа.
– Есть одна вещь, о которой я не сказала.
Психолог скрестила руки на груди и на секунду прикрыла глаза. Вайолет шумно выдохнула.
– Прошлой ночью я видела свою сестру.
Обычно они не занимались по субботам, но из-за подготовки к стандартизированному экзамену штата
– Сегодня нам не нужно заниматься слишком усердно, – сказала Джозефина. – Но немного обществознания поможет нам отойти от прошлой ночи. После этого мне придется съездить в больницу к Вайолет и подписать несколько бумаг. Договорились?
Уилл кивнул. Он поправил искусственную бороду, прикрывающую гематому на подбородке. Черную бандану сестры он повязал вокруг шеи наподобие галстука.
С тех пор, как прошлой осенью в начальной школе Стоун-Ридж разгорелся конфликт, Уилл в самом деле начал воспринимать их обеденный стол с угловым диваном как свою новую школу.
Конечно, без изменений не обошлось. В прошлом остались знакомые символы и запахи обучения: карандашные стружки, гниловатый запах ланч-бокса, стук и скрип мела о доску.
Естественно, у Уилла до сих пор ныло несколько «фантомных конечностей»: перемены, книжные ярмарки, игра «угадай, кто ты» с карточками на лбу, которую устраивали учителя, когда им было лень заменять коллегу. Когда он признался, что скучал по устанавливаемым на неделю дежурствам – например, стирать с доски или помогать с раздаточными материалами, – мама поручила ему следить за увлажненностью ее орхидей. Когда он услышал, что его бывшие одноклассники ходили на экскурсию смотреть «Отелло» в кинотеатр Розендейла, Джозефина, по ее словам, «устроила экскурсию получше». Она отвезла сына в Метрополитен-музей, чтобы он посмотрел на настоящее искусство, и по случаю даже купила ему новый блейзер с медными пуговицами.
Когда Уилл понял, что больше никогда не сможет поучаствовать в школьном спектакле, его маме пришла в голову идея организовать моноспектакль по стихотворению «Аннабель-Ли» Эдгара По. Он декламировал его в строгой гостиной Херстов для публики, состоявшей из потягивающих минеральную воду Perrier дам, главным образом подруг Джозефины, и отцовских партнеров по гольфу из загородного клуба. Стих закрался в его долговременную память, и даже спустя месяц Уилл замечал, что напевает себе под нос:
Половины такого блаженства узнатьСерафимы в раю не могли, —Оттого и случилось (как ведомо всемВ королевстве приморской земли), —Ветер ночью повеял холодный из тучИ убил мою Аннабель-Ли. [1]1
Пер. К. Бальмонта (здесь и далее – прим. переводчика).
– А где
Обычно обществознание начиналось с игры «Чаепитие в Белом доме». Они оба переодевались в известных исторических личностей и от лица своих персонажей разговаривали о том, как они росли, как умерли и что сделало их знаменитыми. Игру обычно сопровождал холодный чай в тяжелом хрустальном кувшине.
– Сегодня без чая, – раздраженно ответила Джозефина. – Просто изображаем.
– Хорошо. – Уилл встал из-за стола, пытаясь выглядеть на шесть футов и четыре дюйма ростом. – Я вырос в крошечном бревенчатом доме в Кентукки… – Он замолчал. Уилл спросил у матери, почему она не в костюме: сегодня она должна была быть Флорес Найтингейл [2] .
2
Британская сестра милосердия и общественный деятель. В ее день рождения отмечается Международный день медицинской сестры.
Казалось, Джозефина его даже не услышала. Ее взгляд застыл на запотевшем окне.
Уилл настоял на том, чтобы сбегать в спальню родителей за кружевной салфеткой, чтобы мама надела ее на голову. Он потянул на себя дверь и увидел отца, сидевшего на кровати в одном полотенце и прижимавшего к уху телефон. Его умоляющий голос так не походил на деловой тон, которым он как-то убеждал Уилла присоединиться к бойскаутам, что казался незнакомым.
– Я совершил ошибку, – говорил Дуглас. – Мне необходимо тебя увидеть. Я сейчас в таком состоянии, что просто не вижу света. Ты слышишь? Я не вижу никакого, мать его, света.
Где-то ближе к концу мольбы отца дверная ручка с грохотом ударилась о дверцу шкафа. Дуглас вздрогнул от этого звука. На нем не было привычных очков с безободковой оправой, а глаза опухли от слез.
– Прости, пап, – сказал Уилл, стянув салфетку с маминой шкатулки из красного дерева, в которой она хранила украшения, и мягко закрывая за собой дверь.
– Ты знала, что папа говорит по телефону? – спросил он у матери, вернувшись на кухню.
– И что?
– И это была довольно забавная беседа.
Скрещенные руки и нахмуренный лоб Джозефины заставили Уилла насторожиться.
– Что значит забавная?
Уилл порылся в памяти в поисках подходящего слова. Нужно было что-то точное, но деликатное, чтобы не задеть маминых чувств. Слова много значили для его матери, поэтому они много значили и для Уилла. Он тратил много времени на изучение словаря. Он заполнил целую тетрадку длинными и необычными существительными, которые могли впечатлить ее («честолюбец» – карьерист, «апологет» – защитник какого-нибудь взгляда, мнения, теории).
– Забавная не в смысле смешная, а скорее странная, – сказал он. – Может быть, ему позвонила Вайолет?
– Ох, Уилл. Ты все еще очень беспокоишься о Вайолет, правда? Я же сказала тебе: там, где она сейчас, она никому не сможет причинить вреда. И ей довольно долго не позволят никому звонить. А теперь давай вернемся к чаепитию в Белом доме. Итак, вы начали рассказывать о себе, господин Линкольн.
Войдя в образ, Уилл сразу перешел к части, которая понравилась бы его матери больше всего: «Когда мне было девять, моя мать выпила испорченного молока, и ее так рвало, что она умерла. Я всегда говорил людям, что всем, чем я стал, всем, чем я надеюсь стать, я обязан моему ангелу, моей матери».