Малышка Мелани
Шрифт:
— Нестор живет в совсем другом месте. Ты что, считаешь, что я могла полдня жить с вами, а полдня — с Нестором? Между прочим, у него колоссальная роскошная квартира, две ванных, огромная лоджия с видом на Елисейские поля. Можем вечером съездить туда все вместе. Так или иначе придется ехать за его обувью. Заодно польем цветы, я ведь забыла взять телефон его домработницы.
— Прав-да? Он такой богатый?
А, значит, ты хочешь богатого папу? Бедный тебя больше не устраивает? — горько подумала я, хорошо хоть ума хватило не произнести это
— Жалко, что он богатый. Элис может решить, что мне нужен богатый. Но без ее помощи нам не справиться!
И тут зазвонил телефон.
— Папочка! — обрадовалась Мелани. — Я возьму трубку? Как хорошо, что он догадался, где мы можем быть, если не дома! Алло, папочка… — Личико огорченно вытянулось. — А, привет, тетя Элис. Да, мы у мамы. Сейчас я тебе ее дам. Мама, это Элис!
— Привет, Элис! Ты по поводу завтрашнего банкета? Не беспокойся, я ничего не сказала Луи. Сюрприз, как и договаривались. Мелани тоже не…
— Надин, — глухо произнесла она. — Подожди, Надин.
— У тебя что-то случилось? На работе? Дома?
— Случилось, да, подруга… О Боже! — Она перевела дыхание и, кажется, скрипнула зубами. — Спускайтесь. Я через минуту буду у вас. Возьми себя в руки, Надин. Я… Я не могу… Не могу ничего сейчас говорить… — Она кашлянула, прочищая горло. — Да, прости. Это из-за меня. Луи… Он…
Мелани не сводила с меня глаз.
— Что случилось, Элис?! — выдохнула я.
Мелани внимательно посмотрела мне в рот, прошептала:
— Фото, это все фото… — И вдруг, сжав голову руками, пронзительно закричала: — Папочка! Папочка! Это не фото, это я виновата! Только я! Я предала тебя!..
Глава 29,
в которой все не могло быть реальностью
Я уверенно вела полицейскую машину. А этого не могло быть: я не полицейский и не могу водить полицейскую машину. Да и вообще я не могу уверенно водить любую машину, потому что никогда не могла, да еще лет пять не садилась за руль. Я это сделала, потому что об этом попросила Элис.
— Давай поведи ты, — сказала она, вылезая из машины; на ней было цветастое платье, я никогда раньше не видела ее в платье. — Я больше не могу.
И показала мне трясущиеся руки, а из ее глаз ровными ручейками текли слезы. Слезы так течь не могут — как вода из крана. И руки у Элис никак не могут трястись, и плакать старший инспектор полиции тоже не может, как не может носить платье, тем более с красными цветами на голубом поле.
И то, что она рассказывала прерывистым голосом, прижав к себе Мелани на заднем сиденье, тоже совершенно не могло быть правдой, хотя бы потому, что такие вещи не рассказывают при детях. Но она рассказывала и беззвучно плакала, а Мелани не плакала никак — ни в голос, ни беззвучно. У нее было сухое, маленькое, заострившееся, бесцветное, неподвижное лицо, словно выточенное из блеклого куска дерева, и ввалившиеся глаза. Я видела ее лицо и глаза в зеркальце заднего обзора, и хорошо
И это правильно, что полицейскую машину уверенно веду я. Я, которая вообще не может водить никакую машину уверенно. Не может здесь! А я веду ее там. Потому что все происходит там, потому что, если бы это происходило здесь, я бы сразу умерла. Или я уже умерла? Ведь если все правда, то не может быть этого прозрачно-синего неба, ни солнечных зайчиков в витринах и в окнах машин, ни прохожих в яркой летней одежде, ни цветов и фонтанов, ни зеленой листвы и радужно мерцающей веселой глади Сены…
Глава 30,
в которой только муж Элис смог уложить Мелани спать
Он походил на большого доброго пса. Например, на сенбернара. Часы показывали без пяти десять утра. Элис давно была на работе, а у ее Мишеля на этой неделе — вторая смена.
— Ты бы тоже поспала, ведь всю ночь глаз не сомкнула, — сказал он мне; утром он приехал за нами в больницу и почти силой увез к себе. — Комнаты мальчишек до осени пустые! Любую выбирай. Ложись и спи.
— Все равно не усну, Мишель. Спасибо. Я бы лучше выпила кофе. Голова шумит.
— Значит, нужно поспать. А ты — кофе! Прими снотворное.
— Не хочу. Я потом от него буду дурная сутки. Так к вечеру сморит. Я лучше пойду пройдусь. Все равно нужно отвезти обувь Нестору и полить у него дома цветы. Они ведь не виноваты в том, что произошло?
— Может, тебя отвезти? — Мишель заряжал кофеварку.
— Нет. Вдруг Мелани проснется? Одна? Тебе на работу когда?
— Вечером. — Он махнул рукой. — Не переживай. Я тебя дождусь. Если что, позвоню, скажу семейные обстоятельства.
— Ты такой добрый, Мишель. И ты, и Элис.
— Скажешь тоже! Мелани нам как дочка. Хочешь в кофе коньяку?
— Хочу. А не поведет?
— Не должно. Ох, не хочется мне отпускать тебя одну! Элис мне не простит, если с тобой что…
— Да ничего, Мишель. Хуже-то уже не будет!
— Ну смотри. — Он вздохнул. — Пройдись, на улице хорошо.
Я выпила кофе, взяла свою сумочку и пошла. От кофе с коньяком шум в голове утих и на улице оказалось не просто хорошо, а неправдоподобно чудесно! Яркое солнце баловалось опять со своими зайчиками, промытая ночным дождем листва благоухала, перебивая запахи города. И в этом — по отношению к Луи — была колоссальная несправедливость.
Я поймала такси.
Растения на лоджии Нестора выглядели по-разному. Те, что стояли с краю, радовались солнцу, благодарно вспоминая о ночном дожде, а зелень в глубине, до которой небесная влага не смогла добраться, сиротливо поникла. Я ведь должна дописать роман, думала я, поливая бедолаг, осталась последняя глава. Необходимо, чтобы она получилась светлой и оптимистичной. Чтобы у читателя не осталось сомнений: если уж у героев после невероятных передряг все хорошо, значит, и у него тоже непременно будет еще лучше.