Малышка Мелани
Шрифт:
— Так посади ее за побои, жалко же Моник.
— Легко сказать «посади»! Думаешь, Моник напишет заявление на мать? Ха! Вся в синяках, а говорит, что с лестницы упала. Любит она свою мать!
— Ладно, дорогая, хватит болтать, поехали, — сказал Луи и шагнул к моей машине. — Я с ней поговорю, с Моник.
— Не придумывай, Луи, — возразила я. — Ты на бюллетене. Мне не нужно неприятностей из-за тебя.
— Ты о чем, Элис? Какие неприятности?
— Такие! — говорю я. — Ты что, не понимаешь, что с твоим ранением ты не вернешься к оперативной работе?
— Понимаю, не дурак, — говорит
— Будешь преподавать!
— Обязательно, — говорит он и лезет за руль в нашу с ним машину. — Давай, напарник, садись, поехали! Заодно потренируюсь в педагогике.
Я, конечно, еще с ним поспорила, но Луи — ни в какую. Думаю, ладно, хочется ему прокатиться с «сиреной», истосковался ведь по работе в больнице. Да и опасности-то в общем никакой: ну, пьяная, вздорная, драчливая баба. Проспалась после вчерашнего, а у Моник небось сегодня как на грех выходной, вот она ее и метелит — требует денег на опохмелку. Пригрожу ей «пушкой», как обычно, и все дела!
Приезжаем. Поднимаемся на этаж, ор уже на лестнице слышно! Соседка выглядывает. Довольная. Улыбается, кивает, знает меня. Я давлю звонок в квартиру.
— Откройте! Полиция!
— Мы не вызывали! — орет из-за двери Кики. — Проваливайте!
— Соседи жалуются, — говорю я.
— Хотелось бы побеседовать, — говорит Луи.
Кики продолжает орать и гнать нас, но тут слышно еще один голос вроде «ненавижу, пусти!» и возню. Я опять жму звонок.
— Надоело! — вопит Моник, распахивает дверь и несется мимо нас по лестнице вверх. Лицо разбито, волосы растрепаны, и орет: — Надоело! Я так больше жить не могу! Не желаю! Не хочу! Все! Будь ты проклята!
Кики выскакивает за ней следом на лестницу.
— Стерва! Да сдохни ты! Родила на свою голову! — А в руках здоровый кухонный нож!
Святые Небеса! Я тянусь к пистолету, но Луи уже подставил Кики подножку, та падает на ступени, роняет нож, он летит в пролет, а она катится к нашим ногам по лестнице. Луи перепрыгивает через нее и бежит вверх за Моник. Все очень быстро! Но я успеваю приставить к боку Кики пистолет, командую:
— Руки за спину! — Достаю «браслеты», защелкиваю один на ней, другой — на перилах, и бегу догонять Луи.
На верхней площадке никого нет, но чердачная дверь настежь. Я — туда. Тоже никого. Выбираюсь на крышу через слуховое окно. А они на самом краю! Крыша старая, покатая, черепица, и от ограждения только воспоминания. Моник на высоченных каблуках с платформой — как только она в них бежала и до сих пор не слетела с крыши! — она всегда носит сабо на высоченных каблуках. Она же очень маленького роста.
Луи стоит за ней, может быть, в полуметре, и, должно быть, уговаривает не бросаться. Я замерла, боюсь пошелохнуться, чтобы не напугать. Прислушиваюсь, но он говорит тихо-тихо. Смотрю, она вроде кивает. Только бы начала к нему спиной отступать! Оглядываюсь вокруг, может, найду веревку или шест какой? Вдруг внизу как взвоет «сигнализация»! Должно быть, на улице у кого-то в машине сработала. Будь ты проклята, думаю, хватаясь за окно, я из-за тебя чуть равновесие не потеряла.
Я-то не потеряла, а Моник зашаталась, раскинула руки! Все, мелькает у меня в голове,
Ох, думаю, только бы не сползли вниз по этой черепице, надо же скорее переворачиваться им на живот, но боюсь советовать вслух и начинаю осторожно подбираться к ним.
Вдруг Моник как заржет! Скатилась с него, стоит на четырех костях и ржет, как ненормальная! Я кричу:
— Ты цел, Луи?!
— Да, все хорошо! Только ради Бога не лезь сюда! — Поворачивается на бок, тянет за руку Моник, и они ползком подбираются к моему слуховому окну.
Забираемся на чердак, а девчонка встать не может — не держат ноги, только ржет и в глазах — слезы. Луи подхватывает ее на руки и несет. А она ржет и ржет!
— Ну ты меня и напугал! — говорю ему я. — Какого лешего ты полез за ней без страховки? Вызвали бы спасателей, пожарных!
— Ага, — усмехнулся он. — Она прямо бы так стояла на краю и ждала, когда они приедут… — И вдруг зашатался, бледнея лицом. А мы на лестнице! И девчонка у него на руках ржет!
— Ох, Луи! Только не падай! — кричу я и пытаюсь его удержать. — Брось ее!
— Ты с ума сошла? — шепчет он и медленно садится на ступени. — Он же такой ловкий, Луи… А эта идиотка все ржет!
— Тебе нехорошо?! — кричу я, потому что у меня в ушах уже звон от ее ржания! — Ты посиди, Луи! Я вызову «скорую»! А ты вставай! — Я хватаю Моник за руку и тяну, я так ее ненавидела! — Вставай! Хватит истерик! Все, проваливай! Он тебя спас!
Моник цепляется за меня, за перила, начинает вставать, но по-прежнему хохочет, правда, хохочет тише. А Луи начинает заваливаться на спину, закрывая глаза. И все медленно! Как в замедленной съемке! Эта дура — медленно встает, а он — медленно валится и медленно закрывает глаза… И солнце лупит из лестничного окна, и такая в его лучах пылища! И лестница, на которой сидит Луи, до ужаса грязная! А у него белая рубашка и такое же белое лицо…
Я бросаю девчонку, хватаю его за плечи — только бы не упал совсем в эту пылищу! А он вдруг такой тяжелый и так страшно хрипло дышит. Я кричу:
— Луи! Не надо, Луи! — Опускаюсь на колени, только бы самой удержаться на этой проклятой лестнице и эта дура прекратила бы ржать! — Пожалуйста, Луи, открой глаза! Луи! Что с тобой? Луи! Пожалуйста!
Я обнимаю его за спину, прижимаю к себе, чтобы удержать голову в вертикальном положении, заглядываю в лицо. Он силится приоткрыть глаза, дыхание жуткое! Я совершенно не могу понять, что произошло! Он пытается что-то сказать, приоткрывает рот. И я вдруг вижу кровь на уголке его рта. Совсем немного! Одна капля! Надо чем-то убрать, она испачкает рубашку! Но капля моментально растет, превращается в струйку, Луи хрипит, откидываясь на мое плечо. Мне страшно, что я не удержу его, он ужасно тяжелый. Или это из-за крови? Ее все больше! Вижу, что девчонка подхватывает его с другой стороны, наконец-то поняла, что мне нужна помощь! И она уже не ржет, только стонет. Или это стонет Луи? А кровь, пульсируя, хлещет на меня из его рта…