Малкут

Тенин Глеб

– Не был уверен, что вы подниметесь, - извинитильно произнес он. Признаться, мои орлы переборщили. Да и я попал вам, сударь, прямо по голове. Но черт побери! Крепка мистическая кость!

И он жизенрадостно, с чувством хлопнул себя по коленке. Затем энергично повернулся, что-то приказал на языке, показавшемся Русинскому знакомым, и скрылся в проеме стены с выступавшими ступенями лестницы.

...Путь по коридору, обитому дубовыми панелями и сверху обтянутому красным шелком, занял около пяти минут. Русинского провели в неярко освещенную комнату без окон. Вдоль стен висели канделябры с зажженными свечами. Пахло оплавленным воском, корицей и розовым маслом. Комнату наполняли какие-то люди; опустившись в жесткое кресло с широкой прямой спинкой, Русинский присмотрелся к окружающим.

Вскоре его глаза привыкли к освещению - и в его сознании все больше зрело

чувство, что все это он уже когда-то видел, только вот где?.. Под потолком у южной - именно южной, он почему-то был уверен - стены проходила выложенная серебром надпись: ZAMA ZAMA OZZA RAHAMA OZAI ("Да-да, святые, дественные покровы Господа Бога моего", - подмал он.) В его голове происходило нечто вроде переворота; привычные связки мыслей с ощущениями распадались, бродили словно дрожжи, вновь соединяясь в непривычных и настораживающих сочетаниях. Русинский впился руками в подлокотники кресла. Он не мог понять, что происходит, но решил не беспокоиться до первой возможности сделать вывод.

Из лимонной полутьмы выступали семь фигур. На привольном резном диване сидели Агродор Моисеевич и водитель, подбросивший его до Николаевского централа. В глубоком белом кресле - не таком высоком, как у Русинского, зато гораздо более комфортном (такие он видел на картине "Ходоки у Ленина") вальяжно курила дама редкой, но определенно порочной красоты. Ее голову на сильной упрямой шее венчала златовласая корона с вплетенными в нее рубинами, но внешность дамы портили тонкие жестокие губы и лихорадочный блеск глаз. Галантно склонившись над ней, стоял длинный худой мужчина с эспаньолкой; в нем Русинский узнал врача из ординаторской, у которого он просил свою одежду. Время от времени он с шаловливой улыбкой что-то шептал даме, и та негромко смеялась, обнажая жемчуг зубов и, отставив длинный мундштук с дымящей сигаретой, бросала заинтересованные взгляды на Русинского.

Между креслом и диваном расхаживал, заложив руки за спину, целитель из психушки. Только сейчас Русинский заметил его невысокий рост - не больше метра шестидесяти. У глыбы секретера сидел на корточках высохший мужичок с серым морщинистым лицом, неряшливо обрамленном седыми пейсами и весь синий от патриотических наколок. В нем было что-то обезьянье - точнее, нечто от мумии обезьяны. Оживляло его лишь то, что время от времени он презрительно цыкал, сверкая платиной зубов.

По другую сторону секретера статуей возвышлась плоскогрудая женщина с короткой стрижкой и укоренившимся в чертах лица напряженным выражением. Она походила на крестьянку из белорусского фильма про войну, с той разницей, что ее худое тело от шеи до пят было покрыто не грязью и тряпками, а пурпурным балахоном; кроме того, ее шею отягощала массивная золотая цепь с крестом. Глаза и волосы были бесцветны. Независимо от направления взгляда, глаза ее смотрели с отвращением.

И, наконец, в дальнем углу комнаты, возле небольшого бассейна с мерцающими на поверхности воды фонариками, скрестив руки на высокой груди, склонив красивую голову, стояла та, кого он знал под именем Лана.

Замешательство длилось секунду и плавно перешло в печаль. Лана бросила на него взгляд, полный тихого презрения. Русинский вдруг понял, насколько он устал.

Как бывало с ним в тяжелых ситуациях, решение которых откладывалось по независящим от него причинам, Русинский не чувствовал ни страха, ни подавленности - только любопытство. Оглядев комнату еще раз, он заметил, что она отделана с большой, даже чрезмерной роскошью. Стены и потолки покрывали золотые узоры, но канделябры, ручки, портсигары и трутницы на столах были явно серебряные, из чего Русинский сделал вывод, господа ценят скорей серебро, чем золото, и, стало быть, поклоняются скорей Луне, чем Солнцу. Это могло означать многие и совершенно противоречивые вещи - цивилизация слишком далеко зашла в своих вольных трактовках древнего символизма, но почему-то он вспомнил - специально к нынешнему случаю - что чудовищные колдуны древнего материка, ныне сохранившегося только в легендах, Солнце считали женским, второстепенным и злобным светилом, отдавая свои молитвы Луне. Его догадку подкрепила небольшая статуя в центре комнаты: мохнатый мужик героических пропорций держал в руках точную копию Луны, представлявшую собой многократно увеличенную в размерах головку пениса. Все было из серебра.

– Вы увлекаетесь эротической карикатурой?
– прокашлявшись, спросил он у Гиката.

Доктор остановился и всплеснул руками - впрочем, уже без той заполошности, что отличала его в стенах подшефного дурдома.

– Это скорее

вы, огнелюбы, карикатурой увлекаетесь. И даже не эротической, к сожалению. А вообще, сударь, я чертовски рад, что вы очнулись. Знаете ли, это непросто - возращать живое существо к сознанию.

Женщина в кресле разразилась хриплым, но не лишенным приятности смехом. Передав мундштук своему кабальеро, она перикинукла ногу на ногу и внимательно воззрилась на гостя. Шелк ее черных чулок лоснился как намасленный. "Если я в дурдоме, то тут можно жить. Но только если я в дурдоме", - подумалось Русинскому.

– Признаться, мне здесь интересно, - сказал он, поднимая глаза на Гиката.
– Только к чему это все?.. Не могу разобраться.

– Видите ли, сударь, - с кошачьей вкрадчивой готовностью ответстсвовал Гикат, - ваш друг Pierre был прав. Очень скоро наша дражайшая советская Отчизна - под руководством партийных своих кадров, конечно - покончит с позорной видимостью и разделится на бедных и богатых. Развод, так сказать, будет оформлен официально. Вам, смею спросить, что больше нравится? Какая категория граждан? Если можно, отвечайте со всей допутимой серьзностью.

– Если серьезно, то бедные взывают к жалости, а богатые безжалостны. Я не жалую ни ту, ни другую категорию.

– Браво! Это весьма изысканно. Однако вряд ли вы, monsineur, достигнете успеха. Впрочем... Кто знает? После большой перестрелки останутся только рабы, господа и философы. Первые две категории, в сущности, sunt ex eadem massa [созданы из одного вещества - лат.], то третьи всегда где-то сбоку... Я решительно против философистов, особенно оккультного толка. Вы все асоциальны, даже когда вы продажны, даже когда возносите фимиам публичным ценностям. Устои общества - позвольте мне сей экскурс - покоятся на том основании, что одни покупают других, и так снизу доверху, и по наследству. Разменной монетой часто служит просто идея, внедренная нами - чего греха таить?
– в публичное сознание. Идея рая на Земле. Вероятно, вы не отрицаете действенность денег, ибо на деньги можно приобрести немного горизонтальной свободы; но в идею вы точно не верите. Вы хуже люмпенов, - он улыбнулся учтиво.
– Вы продаетесь ровно насколько стоит ваша материально-психическая оболочка. И социальная, в том числе. Скорлупа, soit [вот именно - фр.]. Между тем общество нуждается в полной - вы слышите?
– в полной самоотдаче; оно страдает от таких, как вы. Рим пал оттого, что в нем появился переизбыток нейтральности. "И слава Богу, что он пал", думаете вы, и в этом вся ваша природа. Однако, - он сделал паузу, - я не думаю, что вы относите себя к этим несчастным. Ведь смы предлагаем вам работу - вам, профессионалу - в нашей организации, что означает несомненно высокое положение в обществе и (надеюсь, вы понимаете) весьма обеспеченное бытие.

Русинский словно окаменел. Смысл речи проскальзывал сквозь него точно шелк через кольцо - он слушал его как слушают пение птиц. Все звуки, цвета, лица людей, свечи и кресла, - все слилось в один ослепительный круг и провалилось в прошлое, и он увидел себя - сидящим здесь, вцепившимся в подлокотники, но уже другим и смысл происходящего начал медленно приоткрываться.

И небольшого бассейна в углу послышался сочный всплеск. На глубокий ковер вышла пантера, с наслаждением отряхнулась и, проследовав в центр комнаты, задумчиво и преданно поглядела Русинскому в глаза.

– Шурочка, милая...
– проворковала женщина в кресле и нагнулась вперед, поглаживая шею пантеры.

– Вы научили кошку плавать?
– спросил Русинский.

– Все кошки умеют плавать, - на миг задумавшись и уже не в прежней вдохновенной интонации ответил Гикат.
– А вообще-то вода - естественная начальная стихия... И мы сами на девяносто с чем-то процентов состоим из нее. Вы, кстати, никогда не задумывались над этимологией слова "замочить"? Или, к примеру, веревка. Учитывая метафизические склонности вашего ума, полагаю, что для вас этот способ тоже приемлем. Все повешенники - в чем-то Иисусы. Ведь что такое петля? Это круг и крест. Вам икогда не приходило в голову, что петля - это египетский крест, Анкх, ключ от небес, ныне, как ни странно, обозначающий женское начало и пространство - цари держали его в левой руке? Рекомендую задуматься. Ибо, несмотря на то, что вздернуться это гораздо богаче в метафизическом смысле, чем корчиться на кресте, в случае отказа вам остается одно - молить своих ментовских богов, как всякому, qui sibi collo suspendia praebet [кто дает себе повод для самоубийства через повешение - лат.]. Искренне полагаюсь на ваше благоразумие. Ибо та непосредственность, с которой вы...