Маледикт
Шрифт:
— Ему все чертовски хорошо удается, — заметила Мирабель, прислоняясь к бархатному боку лошади. — Слышала, его воспевали как истинного ценителя женщин. Полагаешь, он возвращается к прежним пристрастиям?
— Возможно, уже вернулся, а дамы были лишь временным отклонением, — невольно вырвалось у Маледикта. — Некоторые мужчины совсем голову теряют, попав за границу, — по крайней мере мне так говорили.
— Ты настолько уверен в его привязанности? Надеюсь, твоя преданность направлена на достойный объект. Но давай не будем сегодня ссориться.
— Разве нам есть что сказать друг другу? — сквозь зубы процедил Маледикт.
— По меньшей мере для тебя чай — удобный предлог, чтобы слезть с лошади. Идем же, Мэл. Неужели ты предпочитаешь компанию этой лошади моей компании? — Мирабель дунула в широкие ноздри животного. Лошадь дернулась и застыла словно неживая, а потом встала на дыбы, вскинув копыта к небу.
Маледикту стоило большого труда удержаться в седле; выбившись из сил, он спрыгнул на землю — скорее поспешно, чем грациозно.
— Мне никогда не нравилось вести разговоры в неравном положении, — улыбнулась Мирабель.
Маледикт намотал поводья на руку, думая, как быть дальше. Голос Мирабель звенел едва сдерживаемой яростью. Но и Маледикт не хотел уступать или, того хуже, пытаться снова сесть в седло у нее на глазах. Маледикт надеялся на возвращение Януса, бегущего от пустых формальностей первого обмена любезностями между ухажером и пассией. Однако юноша стоял, лениво прислонившись к дереву, сунув одну ногу в стремя и одаривая Амаранту улыбкой. Даже на расстоянии Маледикт видел, с каким усердием он старается удержать заинтересованность девушки. Герцогиня была искренне увлечена беседой, однако Амаранта смотрела в сторону, лихорадочно поправляя перчатки.
Мирабель насильно взяла Маледикта под руку.
— Пойдем пить чай, — скомандовала она.
— Еще рано… — проговорил Маледикт, глядя, как ярость заливает ее глаза. Что-то шевельнулось на дне зрачков — что-то скользкое и темное — и Маледикт не успел возразить, как будто ее слово было для него законом.
— Вот так, никаких «но», — заявила Мирабель. — Такие родственные души, как мы с тобой, должны быть союзниками.
Маледикт пошел за ней. Мирабель взяла его под локоть, другую его руку положила себе на талию. Они шли, обнявшись словно возлюбленные. Конь? — на мгновение задумался Маледикт, с трудом возвращаясь взглядом назад. Он отпустил коня в парке?
— Вот мы и пришли, — сказала Мирабель, усаживаясь на мраморную скамейку в тени бука. На маленьком столике, инкрустированном керамической мозаикой, стояли чайник, две чашки тончайшего фарфора и накрытый салфеткой поднос. Маледикт сел рядом и взял чашку, поданную ему Мирабель.
Откуда-то сверху, с дерева, упали тени: ворона, потом еще, за ними стая грачей: все налетели, надеясь собрать крошки. Птицы принялись вздорить и драться, а Мирабель, смеясь, бросала им кусочки кекса. Маледикт смотрел на их лоснящиеся крылья, на блестящую пустоту их темных глаз. Что могло привести благородную даму в Развалины?
— Твой чай остывает, — заметила Мирабель. Маледикт понял, что та же блестящая темнота затаилась в ее глазах — в пустом взгляде хищной твари. Чашка замерла у самых губ, источая аромат жасмина и тепло и отражая его собственный, тоже черный, как у ворона, взгляд. Маледикт нервным движением вернул чашку на блюдце.
— Я не хочу пить, — сказал он, вставая.
Она поднялась вместе с ним, словно их связывала невидимая нить. Взяв чашку Маледикта, Мирабель сделала несколько глотков.
— Вот. На случай, если твое трусливое сердце говорит тебе, что чай отравлен, я тоже выпила из этой чашки. — И она снова сунула чашку ему в ладонь.
Ее взгляд, прикованный к нему, шорох листвы на легком ветерке, птичья возня у ног — все вокруг будто сговорились, заставляя Маледикта чувствовать себя словно во сне. Но он всмотрелся в тени в глазах Мирабель и улыбнулся.
— Нет. — Маледикт поставил чашку. Не оглядываясь, пошел прочь, стараясь не обращать внимания на дрожь вдоль позвоночника, которая подстегивала его броситься бежать, пока ее маска не слетит снова, открывая ему больше, чем он сможет выдержать.
Джилли читал в гостиной, когда входная дверь хлопнула с такой силой, что спинет отозвался жалобной нотой.
— Как прошла прогулка в парке? — поинтересовался Джилли, когда резная дверь распахнулась.
— Отвратительно, — отвечал Маледикт, устраиваясь на изысканном изогнутом диванчике для двоих. — Янус увивался за Амарантой; ко мне пристала Мирабель и попыталась напоить ужасным чаем.
Джилли небрежным движением захлопнул книгу, надеясь отвлечь внимание Маледикта от названия. Впрочем, поразмыслив секунду, он пришел к выводу, что сейчас юноша вовсе ничего не заметит.
— Мирабель, говоришь… Ты в порядке? У тебя испуганный вид.
— Я не трус, — вспыхнул Маледикт и заговорил отрывисто, будто выплевывая слова: — По крайней мере раньше меня в трусости не подозревали. Но что-то было не так. Мирабель… изменилась. У нее в глазах тень.
— Тень, — повторил Джилли; сердце замерло у него в груди.
— Я понимаю, это как-то нарочито, — продолжал Маледикт. — Но клянусь тебе… Нет, больше не стану об этом думать.
Джилли поежился, размышляя о других глазах — слишком часто отражающих тень.
— Мэл, ты пил чай, который она тебе дала?
— Нет, — ответил Маледикт, повернувшись в кресле и теребя пуговицы на обивке. — Я знаю, что нет правила, которое запрещает отказываться от чая, так что не надо смотреть на меня так хмуро.
— Чай мог быть отравлен, — предположил Джилли. — Мирабель достаточно сильно тебя ненавидит, чтобы пойти на такое.
Маледикт перестал терзать кресло.
— Искренне надеюсь, что так оно и было. Когда я отказался, она сама его выпила. Может, покончила с собой?