Мальчишник

Николаев Владислав Николаевич

Да, подвигов и доблестей, видать, не будет. Не размокнут ни сухари, ни крупа, ни сахар, не вытекут из рюкзаков. Не промокнут палатки и не придется спать у костра на подстилке из хвои под звездным небом. Не придется в поте лица и с риском добывать в тайге пропитание. А ежели и грянет что-нибудь непредвиденное, врасплох моих спутников не застанет. Нет на земле рабочей профессии, какой бы не владел кто-то из них, нет ни единого несподручного им дела.

Наискось от меня под пленкой, как и все, сидит, притонув во мху, сорокашестилетний наш Командир. По-командирски он всегда подтянут, немногословен, видит и впереди и позади и в своей ярко-голубой рубашке и вязаной лыжной шапочке больше

походит на интеллектуала, чем на рабочего. Тем не менее он плоть от плоти рабочий: слесарь по ремонту оборудования на уже упомянутой аглофабрике. Имея соответствующие дипломы, Владимир мог бы еще работать сварщиком, токарем, резчиком по металлу, встать за любой станок, какие есть на фабрике. Овальные разноразмерные котелки, чтобы входили один в другой и удобно, плоско умещались в рюкзаке, — котелки, в которых мы варим уху и каши, кипятим чай, а также плоская фляжка с запасом воды, пайвы-набирухи под рыбу — все это сковано из нержавейки его руками.

Где-то достаточно институтского диплома либо других корочек, чтобы стать начальником, получить власть над людьми. А чтобы удостоиться чести быть выбранным в таежные вожаки — этого мало, надо обладать целым рядом более существенных достоинств: жизненным опытом, мужеством, сметкой, способностью безошибочно ориентироваться в экстремальных условиях и, наконец, просто быть надежным и хорошим человеком.

А вот еще один мастер на все руки — электрик Паша. Небольшого роста, поджарый, умеющий хохотать неожиданным раскатистым басом, он преисполнен неистощимой доброжелательности ко всем и вся. Вроде бы друзья рядом помогутнее и покрепче, а глядишь, то одному, то другому пособляет. В сорок восемь лет для всех он Паша. Боюсь, неисправимый добряк так и останется им до скончания века.

Впрочем, Летописец и его не обошел своим вниманием, тоже перекрестил — в Многостаночника.

Поначалу я думал, на нескольких станках в заводе работает, потому и Многостаночник. Ан нет. В прошлый поход Паша отправился с собственной конструкции станковым рюкзаком да прихватил еще с собой бритвенный прибор-станочек и пачку лезвий, в то время как дали зарок не бриться до возвращения; на это вероломство Летописец немедленно и среагировал своим острым языком.

В рюкзаке у Многостаночника целая мастерская: плоскогубцы, молоточек, рашпиль, шильце, ножницы, точильный камень, гвозди, проволока, пенопласт… Какая бы поломка ни случилась, разом устранит.

Увы, где есть мастерство, хладнокровие и расчет, там, похоже, нет места подвигам.

Вчера Многостаночник сделал кораблик на хариуса. Скрепленные в катамаран две пенопластовые дощечки, одна пошире, другая поуже, утяжеленные по нижним ребрам килем из свинцового жгута, являли собою изящную конструкцию, способную служить игрушкой даже для взрослого человека. К широкой дощечке на трех поводках — по принципу бумажного змея — подвязали леску, пока еще без крючков, и запустили кораблик на испытания. Он ходко пошел по кипящему перекату к противоположному берегу, пересек пенящийся и бурлящий кипятком стрежень, как вдруг леска, на которой он, как змей, парил в реке, ослабла, а сам кораблик, потеряв управление, беспомощно заболтался и закрутился на частых волнах и покатился вниз по течению. Подвела леска — оборвалась либо отвязалась. Но доискиваться до причины некогда, надо спасать кораблик, на который возлагались определенные рыбацкие надежды.

— А ну-ка, Летописец! — нашелся Командир. — Не зря же ходил к моржам. Достанешь кораблик — получишь в качестве «полотенца» сто граммов наичистейшего.

— Двести! — азартно потребовал Максимыч.

— Сто!

— Э-э, была не была! — согласился Максимыч и, плюхнувшись на камни,

нога за ногу и помогая руками, стал торопливо стягивать сапоги.

Еще вчера бывшая льдом или снегом в горах вода обдавала холодом на расстоянии, грохотала переворачиваемыми на перекате валунами, ревела и ярилась меж камней, расшибаясь в кипень и брызги, и ринуться в нее, схватиться с ней в единоборстве, несомненно, было смелым лихим подвигом, все мы с волнением дожидались этого деяния. Но тут в события встрял Директор:

— Подожди, Летописец. Дай-ка сначала мне попробовать отличиться.

Он поднял валявшийся на камнях спиннинг, вытянул его на одной руке перед глазами, прищурился, прицелился, как прицеливаются из ружья.

Кораблик жалкой скорлупкой болтался метрах в сорока от берега, а может, и того дальше. Сам Директор потом уверял, что до него было не меньше ста метров — раскрутилась-де с катушки вся леска… Безнадежное дело! Только время зря тянет!

Тщательно прицелившись, Директор взмахнул через плечо спиннингом, и блесна, со свистом рассекая воздух и увлекая за собою светлую леску, по параболе полетела вслед удаляющемуся кораблику и — надо же! — вонзилась в воду меж двух его дощечек и меж двух растяжек. Все ахнули. Вот это прицел! Вот это бросок! Не на Полярном Урале теперь надо быть Директору, а на Олимпийских играх. Жаль, не включены в игры соревнования по спиннингу. Непременно наш Директор стал бы олимпийским чемпионом.

С невозмутимым видом, будто для него плевое дело попасть блесной за сто метров и рыбе в глаз, Директор вытянул кораблик на берег и лишь после этого оборотил озаренное победительным светом лицо к Командиру.

— Если я не ошибаюсь, мне что-то причитается, Командир?

— Как раз ошибаешься.

— Ну, это уже несолидно, — потерял невозмутимость Директор. — Пообещать, а потом кукиш показать.

— Я русским языком говорил: в качестве «полотенца». А ты ведь в воду не лазал, растираться не надо, — неумолимо и твердо стоял на своем Командир.

— Вот так всегда, — со вздохом смирился Директор. — Заробишь премию, а начальство непременно найдет отговорку, чтобы не выплатить ее. Ну, да ладно, не привыкать.

Ворчал и Летописец, успевший снять не только сапоги, но и штаны, и прыгавший на одной ноге, влезая другой в штанину, ворчал не на Командира, а на Директора.

— Собака на сене. Ни себе, ни другим. А я бы, может, с тобой поделился.

— Кто знал, что так обернется, — утешал его и себя Директор. — В следующий раз умнее будем.

Утянув за собою седые хвосты, лохматая туча ушла на восток.

Вслед за ней наполз дымный морок, из которого пылил и сыпался ситничек. Его не переждать, может не на один день зарядить. Стоянка в тундре невозможна — сырь, топь и никаких дров вокруг, даже двух колышков не срубить для палатки. Встали и по чавкающим и брызгающим мхам и ерникам двинулись дальше.

Закутанные вместе с рюкзаками с ног до головы в матовые, взблескивающие дождевыми каплями полиэтиленовые полотнища, неуязвимые пилигримы походили на спустившихся в гиблое место мирных инопланетян.

Много ли, мало ли прошло времени — тундра кончилась. В лесу воды прибавилось: сыпалась не только с морочного неба, но и с жидколистных берез, елок, лиственниц, а высокие и густые тальники окатывали как из ведра. К счастью, и тут лес простирался узкой полоской, и вскоре услышалась, а потом и увиделась река.

Место для бивака искать не пришлось. На берегу сразу же вышли на полянку, где некогда уже кто-то стоял лагерем: в траве чернело глубоко выгоревшее костровище, по краям его торчали рогульки с задымленной палкой, и вокруг валялись опорные колья для палаток — не надо рубить свежие.