Магнолия

Шатилов Валентин

Время от времени проверяя прыгающей рукой – есть ли еще слева стена, не повернула ли? – Магнолия двинулась дальше.

Не потеряв направления, она прошла довольно крутой поворот, но дальше произошло непредвиденное – ойкнув, она наткнулась на дверь.

То, что именно на дверь – несомненно: на ровной поверхности присутствовала дверная ручка – и Магнолия за нее тут же подергала.

Безрезультатно. Холодная, вроде как железобетонная, дверная плита, влажно-шершавая на ощупь, не поддалась.

Осторожно переступая вдоль нее, Магнолия нашла край двери – рубеж, после которого

начинались неровности стены. Потрогала руками внизу, вверху – насколько могла дотянуться – и со вздохом отступила: ни щелочки не нашлось. Пути дальше просто не было. Оставалось только поворачивать и искать выход в противоположном направлении.

Но Магнолия этого не сделала. По двум причинам. Во-первых, она ясно ощущала, что может выбраться из этого подземелья гораздо быстрее тем же способом, каким попала. Стоило лишь захотеть. И сделать при этом ма-аленькое усилие. Для описания этого усилия слова, которые Магнолия знала, не годились, но – чуть захотеть – и она вернется назад, к Доктору, в яркий, горячий от солнца летний полдень. Магнолия ясно чувствовала направление, в котором следовало возвращаться. Вернее, даже не направление, а некий след, оставленный ею же по пути сюда. Некую тропинку в окружающем мраке. И по этой тропинке в мгновение ока можно было махнуть домой.

Ну и вторая причина: она ведь перенеслась в эту темень вовсе не просто так. В этом перемещении проявилась чья-то воля. Магнолии нравилось, что эта воля была не злонамеренная, не категорически-императивная, а мягкая, неотчетливая, с ласково-просительной интонацией. Чего от Магнолии нужно – это было не совсем понятно. Но и торопиться домой не хотелось.

Магнолия еще разок подергала массивную дверную ручку. Нет, так просто эта дверь не откроется, нечего и рассчитывать… В задумчивости Магнолия оперлась ладонью на бункерно-влажную поверхность.

Ну – думай, удалая головушка, думай. Что-то ведь надо делать? Какие-то действия предпринимать?..

Негромко, резко чмокнув – так, что Магнолия вздрогнула всем телом, плита разошлась под ее ладонью. И не успела Магнолия опомниться, как по локоть провалилась в каменные внутренности двери.

И просьба – одной бесконечной нотой звеневшая внутри – как тревожный сигнал, как зуммер будильника – мгновенно смолкла.

В распростершемся вокруг молчании Магнолия даже не пыталась выдернуть руку – это было сейчас не нужно. Нечто очень важное и трагичное ощутила ее рука.

Беспредельную печаль. Мировую тоску. Безумное горе. Они царили внутри каменной плиты. Плотным морозным слоем, судорогой отчаяния охватывали руку. Будто и не плита это была, а живое окаменевшее существо. И окаменело оно довольно давно – в минуту горчайшей утраты, да с тех пор так и осталось – наедине со своей бедой. Превратилось в дверь, не ведущую никуда.

Что-то в этом существе было от собаки, потерявшей хозяина. Существу надо было помочь, пожалеть хотя бы – нельзя же, в самом деле, бросать его в таком состоянии!

И Магнолия осторожно пошевелила внутри плиты пальцами. Погладила ее внутренности, стиснутые холодным, отчаянным безверием.

Ну что ж, ну что ж делать… – как бы говорила своими осторожными прикосновениями Магнолия, –

ну успокойся… Хозяина, конечно, никто не может заменить, но ведь жить-то надо – тут тоже ничего не поделаешь. Давай я тебя приласкаю, поглажу вот здесь, почешу – глядишь, чуть полегче станет…

Пальцы, застывшие в каменных внутренностях плиты, слушались еле-еле. Магнолии с большим трудом удавалось шевелить ими. И она упорно шевелила, до боли напрягала руку, разгоняя по ней кровь.

Она чувствовала – ее утешающие прикосновения начали действовать. Медленно, едва уловимо внутреннее состояние существа-плиты начало меняться. Чуть потеплели печальные неровности, чуть расправились напрягшиеся бугры, чуть разгладились острые складки. И даже вокруг как-то вроде потеплело в этой тоскливой черноте, что окутывала Магнолию. Наметились просветы. Совсем небольшие, неяркие – но чьи-то судьбы повернулись, чьи-то помыслы обратились к добру…

Вот это – работка! Это – по мне! Магнолия чувствовала себя неким мастером, настраивающим очень нежный и хрупкий музыкальный инструмент: вот от ее поглаживаний стал чище и светлее один тон, вот зазвучал сильнее и увереннее другой. Какие славные звуки!

И еще одна ассоциация смутно забрезжила в ее сознании, но сосредоточиться на ней не удалось. Помешало ощущение, что путь назад, к Доктору, может скоро закрыться, исчезнуть.

Магнолия так легко, так беззаботно перенеслась в это подземелье, но чем дольше здесь находилась, тем слабее светилась через окружающую темень та тропинка, что привела сюда. А исчезнет совсем – как тогда возвращаться?

Впрочем, Магнолия бы, наверно, все равно осталась здесь, у плиты, не решаясь бросить ее, но вдруг в глубине пещерного коридора послышалось какое-то движение.

Магнолия встрепенулась, и ее опять заколотила дрожь. Пальцы внутри плиты совсем перестали повиноваться.

Кусая губы, чтоб не мешал стук зубов, Магнолия попыталась вслушаться.

Скорее всего, это были, усиленные пещерным эхом, человеческие шаги. Точно, точно – этакие неторопливые, размеренные постукивания твердых подошв по каменному полу.

А тропинка для прыжка домой быстро – неожиданно быстро! – становилась все более тусклой – надо было на что-то решаться.

И Магнолия решилась: осторожно вытянув руку из внутренностей плиты, она сделала то самое, не поддающееся описанию, маленькое усилие – и ослепительный день ударил по зрачкам, горячий сухой воздух рванулся в легкие.

И возглас Доктора:

– Девочка моя! Ты дрожишь вся, что случилось, где ты была?..

7

Магнолия улыбнулась его голосу, не в силах поднять веки после темноты, царившей всего мгновение назад. Пробормотала успокоительно:

– Все в порядке, Доктор…

И добавила вдруг, расчувствовавшись:

– Ах, Доктор, миленький… Я так рада, что ты есть, что ты не меняешься – не то что я! Что ты и сейчас – такой, как всегда. И ждешь меня!

Выпалив это признание, она зажмурилась еще сильнее, закрыла лицо руками – но тут же отдернула их, разглядывая. С пальцев, с ладоней сползала черная кожа, безобразная, как грязная тряпка.