Маг 12
Шрифт:
— Придется стрелять в воздух, — предупреждаю я полицию, которая тоже понимает, что ожидается явно превосходящий ее силы совсем не мирный протест.
Однако, поворачивать отсюда обратно, когда уже рассмотрел количество явных недоброжелателей и врагов, будет признано поражением и явной трусостью для меня. Поэтому я решительно поднимаюсь по лестнице, расчищенной для меня полицией. Толпа репортеров и прочего газетного люда устремляется за мной следом, чтобы ничего не пропустить для своих будущих статей.
Так бы меня журналисты
Вызов прессе в их лице брошен от всесильного царского чиновника почти официально, я специально опустился на их уровень со своих недосягаемых высот. Поэтому все нетерпеливо ждут моего морального поражения, чтобы как следует посмаковать его в завтрашних, а может быть, даже сегодняшних срочных ночных газетах.
Вот из редакции меня могут попробовать не выпустить и набить лицо потом, поэтому я отправил одного из полицейских за помощью в соседний околоток.
Я прохожу через полные коридоры жадно разглядывающей меня разнообразной публики по редакции и вскоре оказываюсь в довольно большом помещении, где за длинным столом меня ждет виновник сегодняшней суматохи — молодой журналист довольно красивой внешности, да еще с решительным лицом. Он уже знает, какое бесчестье пало на задницу его коллеги и не намерен никак до этого момента дело доводить, как я отчетливо чувствую.
С обоих сторон стола густой толпой стоят его товарищи, которые как бы служат ему защитой и поддержкой, поэтому меня он не особо опасается. Зато, около него и меня много свободного места.
— Вы господин Цыбин? Автор лживой статьи про меня, полковника госбезопасности Сергея Ржевского?
— Я Цыбин! Статья моя правильная и извиняться перед каждой полицейской собакой я отнюдь не намерен! — сразу же поднимает ставки журналист, громко и отчетливо проговаривая свой ответ.
— Да он же в состоянии аффекта! — понимаю я, глядя на его бледное лицо и трясущиеся пальцы рук.
— Вы меня еще раз оскорбили при свидетелях! Я это вам не спущу так просто! — провоцирую я парня, — Вы готовы стреляться, молодой человек?
Вот такая серьезная заявка на продолжения выяснений отношений. Еще немного, если он согласится, тогда я стану подлецом Дантесом, из личной неприязни и вельможной прихоти убившим на дуэли нового Пушкина. Ну, так про это дело напишут либеральные и большевистские газеты.
Напряжение в кабинете растет по секундам, за моей спиной уже набилась толпа народа, сотрудники редакции по бокам тоже напряглись в ожидании развязки.
— Пошел отсюда вон, мерзавец! — не выдерживают нервы у парня.
Голос у него срывается фальцетом и я понимаю, — Что-то сейчас серьезное произойдет!
К парню в обход стола мне так просто не пробиться, однако, после всех этих оскорблений я не собираюсь уходить без понятного
Да, явно что встречу устроили в самом большом помещении, где редактор с коллегами обсуждают повестку газеты и ее редакционную политику. Зато, множество зрителей могут тут свободно поместиться и увидеть, как реализуется мое требование удовлетворения своими глазами.
В общем, все хорошо продумано, чтобы устроить настоящее шоу из схватки оскорбленного полковника и честного журналиста, который, правда, никак не может доказать свои обвинения в мой адрес.
Не в маленький же кабинетик журналиста меня вести на его рабочее место, который он еще делит с парой товарищей по творчеству наверняка.
Ну, с ними, этими оскорблениями и прочими наветами будет разбираться суд и очень не быстро, а сейчас я оказался в дурацком положении. Вместо извинений получил новые оскорбления и это все выглядит как мое моральное поражение. Ведь завтра газетчики додумают еще чего-нибудь и с чистой совестью выпустят в печать.
Означая мой нравственный разгром, как самодура и узурпатора свободной мысли на всю необъятную страну.
Поэтому я взмахиваю своей верной тростью, рассекая воздух, потом стремительно, почти как стрела, перемахиваю через разделяющий нас широкий стол. Вот я уже оказался всей своей решительной фигурой перед самим Цыбиным, а никто из его товарищей еще с места не успел стронуться.
Он успел отшатнуться назад от меня под общий протяжный полувздох-полукрик и прижавшись спиной к окну, рывком вытащил из бокового кармана маленький револьвер, который направил на меня.
Вот почему он постоянно держал руку рядом с карманом, на самом деле считает пистолет своим главным аргументом для защиты!
Сейчас между нами всего пара метров, револьвер смотрит мне в грудь и будь на моем месте обычный человек, я бы сам развернулся и оставил Цыбина без возмещения морального ущерба. Отступил бы, пусть и под угрозой оружия, но, все равно проиграл бы по явно пристрастному мнению собравшейся публики.
Теперь ко всем моим оскорблениям в газетах обязательно добавится слово «трус». До этого таких намеков не было, все же я пережил два покушения, застрелил сам лично четверых боевиков и ни разу не дал повода так меня называть.
— Ну, что же парень, ты сейчас сам выберешь свой дальнейший путь! Или получишь трепку, суровую и беспощадную, или поедешь на каторгу, как убийца! — успеваю я подумать за пару секунд специально устроенной мной драматической паузы, пока щелкаю пальцами в давно не применявшемся мной жесте и вливаю ману в заклинание.
Заложив руки с тростью за спину, я решительно шагаю прямо на журналиста грудью и стараюсь не дергать головой, не убирая ее от вспышек пламени почти в лицо, принимаю на себя шесть выстрелов из револьвера.