Маэстро
Шрифт:
– В политике человек либо крупица в толпе, либо ценная фигура на шахматной доске. В любом случае, сам человек важности не имеет, – глухо произнес он.
– Свобода нации не может измеряться благополучием одного человека, маэстро, – лишь снова улыбнулся Мадзини.
– Создание единого итальянского королевства – благороднейшее дело, но оно не имеет ничего общего со свободой нации, – вздохнул Джузеппе. У него не было ни малейшего желания исполнять реверансы и облекать свои мысли в почтительные формы.
– Это всецело зависит от качеств будущего суверена, – не было
Мадзини перевел взгляд на конверт, лежавший на кофейном столике и продолжил:
– Вексель Савойского королевского дома. На ваше имя. Полюбопытствуете?
Верди нехотя взял и открыл конверт. В следующее несколько секунд тишины маэстро, смотрел на документ с лицом человека, который искренне не верит своим глазам, а Мадзини наблюдал за ним, расплывшись в довольной улыбке.
– При приблизительном подсчете указанная сумма утраивает прибыли, полученные вами за период нашего небольшого соглашения. Похоже, «три» – ваше счастливое число, маэстро, – продолжил он, – Доступно для обналичивания через год вместе с титулом графа, что будет дарован лично его величеством. При условии, разумеется, что вы продолжите радовать нас своим искусством.
Джузеппе оторвался от документа и поднял голову. Выглядел он до глупого обескураженно.
– Иногда положение ценной фигуры на шахматной доске неплохо окупается, – закончил политик многозначительным тоном.
– Я… – поднявшийся в голове маэстро вихрь трещащих на невероятной скорости умозаключений, похоже, лишил его дара речи.
– У вас есть год, чтобы подумать и дать ответ, – доброжелательно отмахнулся Мадзини.
Когда Джузеппе ехал в карете обратно домой, держа в руке предложенный вексель, ему казалось, что ладонь горит. Разорвать конверт хотелось так же сильно, как и прижать его к сердцу. Такого статуса, такого состояния и титула никогда даже близко не было ни у одного композитора, что знала итальянская земля. Когда-то парнишка, трущий засаленными тряпками столы придорожного трактира, теперь мог стать купающимся в роскоши графом Верди…
Всю ночь маэстро провел за столом кабинета. В ритме стука своего вечного спутника-метронома он барабанил пальцами по подлокотнику кресла и стеклянными глазами смотрел на вексель Савойского королевского дома, лежавший перед ним. Сидел он так, пока глаза не закрылись и его не забрал сон.
Наутро богато убранная карета, кряхтя под тяжестью дорожных сундуков, унесла маэстро Верди прочь с итальянской земли.
Уже через несколько дней и еще много недель после Джузеппе часами гулял по не знакомому с ним городу, не торопя свой отъезд в Лондон. Даже на самой людной улице он был один. Его не узнавали, не пытались с ним заговорить или поприветствовать. Маэстро Верди был никем и чувствовал себя цепным псом, выпущенным на волю. Он наслаждался улицами, скверами и людными кафе, познавая заново звуки бытия и мало-помалу возвращая себе дар слышать их песни.
Июнь 1847 года в Париже выдался на редкость жарким.
Мари Стреппони в нарядном голубом сарафанчике играла на полу посреди комнаты с Камилло и Пеппиной. Уютно устроившись на резной кушетке в углу вышивала синьора Стреппони. Саверио за столом напротив сортировал корреспонденцию.
Джузеппина наигрывала на фортепиано мажорный вальс. Ее щеки были полны здорового румянца, глаза – искреннего умиротворения.
– Графиня де Трико категорически настаивает на двух уроках в неделю, выражая готовность удвоить почасовую оплату, – пробормотал Саверио, читая одно из писем.
– Я слышала, она вхожа в дом к самому герцогу Орлеанскому, – многозначительно заметила синьора Стреппони.
Джузеппина усмехнулась, наслаждаясь каждым звуком, что рождали струны, повиновавшиеся движениям ее пальцев.
– Но синьорина, график полностью расписан на три месяца вперед, – Саверио говорил с настойчивой вкрадчивостью врача, – и вам никак нельзя нагружать себя…
– Я найду для нее один час в неделю, – перебила Джузеппина, с улыбкой продолжая перебирать клавиши, – И цена будет та же цена, что и для любого студента.
Саверио уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но Джузеппина вновь его прервала:
– Позже. Я посмотрю расписание вместе с вами.
Саверио взглянул на синьору Стреппони, прося поддержки, но та лишь улыбнулась ему и опустила голову к пяльцам.
Убедившись, что ни одна из дам этого не заметит, Саверио многозначительно закатил в осуждении глаза и продолжил работу с письмами.
Через пару часов Джузеппина вышла на порог своего дома и вдохнула обжигающую знойную смесь запахов конского навоза, цветущей магнолии и ароматных булочек из пекарни напротив. Она любила Париж, и город, казалось, отвечал ей взаимностью. Она давно уже не чувствовала себя так свободно и счастливо.
Джузеппина обвела взглядом людную улицу, ставшую родной всего за два года, и вдруг замерла. У витрины пекарни взад-вперед прохаживался мужчина в черном дорожном сюртуке. Глядя себе под ноги и что-то бормоча под нос, он настукивал пальцами по лбу какую-то слышимую только ему мелодию. Словно почувствовав ее взгляд синьор поднял голову и посмотрел на Джузеппину. Это был Верди.
Эпилог
Тучи, уныло, как будто нехотя, плывшие над Лондоном, преломляли лучи света в странный зелено-желтый оттенок. Душным августовским днем 1855 года скромно одетый статный мужчина расположился на скамейке в сквере неподалеку от Тауэра и читал «Таймс». Седые волосы, почти военная выправка, строгие глаза, расчерченное трещинками морщин серьезное лицо.
Мимо по аллее прогуливалась дама лет сорока. Надменно подняв подбородок, она с вышколенной грацией, в экстравагантном наряде, увенчанном шляпой с огромным страусиным пером, мерила шагами гравийную дорожку. Увидев сидевшего за чтением джентльмена дама, не веря своим глазам, замедлила шаг, а потом решила подойти к скамейке.