Маэстро
Шрифт:
– Сколь ни были бы вы намерены отдохнуть от дел рабочих, смертельная скука настигнет вас в этих стенах не позже завтрашнего обеда. Я просто предлагаю вам развлечь себя чтением в надежде, что оно придется вам по душе.
За несколько секунд, что Джузеппе обдумывал, как бы сформулировать отказ, чтобы не обидеть графа, к ним подошел служитель здравницы.
– Прошу прощения, синьоры. Маэстро Верди, доктор Баньяти ожидает вас на осмотр, – прозвучал спасительный призыв.
– Вам придется меня извинить, синьор Маффеи. Был рад встрече, – Джузеппе встал и направился к выходу.
– Я мог бы попросить
После врачебных процедур и осмотров Джузеппе вернулся в предоставленные в его распоряжение комнаты, чтобы переодеться к ужину. Злой он был как только что вымытый хозяевами кот. Три часа к ряду, его полураздетого, словно цирковую зверюшку, заставляли выполнять нелепые движения, задерживать дыхание, открывать рот и издавать звуки. В него тыкали палочками, вливали сущую мерзость и с очень серьезным видом задавали сотни бесполезных вопросов.
Ничего из происходящего не обещало принести облегчение.
Скинув сюртук и швырнув его на пол в угол комнаты, Джузеппе заметил на столе аккуратно сложенную связку бумаг. На титульном листе в центре изобилующим завитушками почерком было выведено:
«Разбойники», либретто по роману Фридриха Шиллера»
«Кто бы мог предположить, что наш милашка-граф умеет проявлять настойчивость» – подумал маэстро. Он подошел к столу, сел, раскрыл рукопись и начал читать скорее от безделья, чем любопытства ради.
На ужин в тот вечер композитор не попал, а либретто он отложил, лишь дочитав последнюю страницу. Остаток пребывания в Рекоаро-Терме Джузеппе проводил в беседах с графом Маффеи, которые с каждым днем находил всё более интересными.
В его простоте маэстро начинал видеть свободу. Граф был чудаковатым, потому что при всей искренней мягкости характера обладал мужеством позволить себе быть собой. Андреа Маффеи не имел ни малейшего стремления доказывать что бы то ни было ни о себе, ни о своих суждениях. Это и восхищало, и вызывало зависть одновременно.
Настроение и самочувствие мало-помалу начали улучшаться. Маэстро вернулся в Милан в прекрасном расположении духа. Предстояло изучить, что там «довел до ума» Солера за последние несколько недель в «Аттиле», проверить правки, которые Пьяве должен был внести во вторую и третью сцену четвертого акта «Макбета», и согласовать с Лондонским королевским театром «Разбойников» Шиллера в качестве сюжета для премьеры. Продержаться нужно было чуть больше года. Чуть больше года, и Джузеппе наконец полностью и безраздельно свободен от любых контрактов и обязательств.
Однако по возвращении с вод, маэстро ждал неприятный сюрприз. Темистокле в городе не оказалось. Работу он закончил чуть больше чем наполовину. Оставив все материалы аккуратно сложенными в папку на столе Джузеппе, но не удостоив композитора запиской хоть в пару строк, Солера отбыл в Барселону. Мнения всезнающих сплетников салона Маффеи разделились. Кто-то говорил, что на Темистокле готовилась облава австрийцев, так как выяснилось, что он связан с движением освобождения. Другие уверяли, что либреттист полностью разочаровался в музыкальном мире Милана и решил принять предложение какого-то испанского толстосума стать импресарио только собирающегося открыться театра Лисео. В любом
Началась чехарда. До премьеры «Аттилы» оставалось опасно мало времени. Джузеппе в срочном порядке передал все бумаги обратно Пьяве, чтобы тот, бросив работу над «Макбетом» полностью посвятил себя подготовке ближайшей премьеры. Поскольку до «Разбойников» было еще много времени (Лондонский театр с готовностью и без лишних уточнений сюжет утвердил), а совсем остановив работу над шекспировской трагедией, маэстро рисковал не вписаться в сроки, он доверил доработку либретто Андреа Маффеи.
Казалось бы, путаница должна была царить страшная, но все на удивление самого композитора выходило довольно складно. Вызубривший до запятых историю правителя гуннов Пьява с наслаждением кромсал уже без какого-либо старания исписанные Солерой листы. Имеющий время вникнуть в нюансы требований к «Макбету» Маффеи оказался на редкость одаренным поэтом. Джузеппе без особого воодушевления, но ответственно и старательно укладывал ноты на полученные от обоих слова.
17 марта 1846 года в венецианском Ла Фениче зал разрывался от аплодисментов и возгласов восторга, чуть ли не перешедших в импровизированный митинг, после призыва римского военачальника Аттиле: «Возьми себе целый мир, но лишь Италию оставь мне!» Публика приняла премьеру на ура. Однако, эта опера стала первой после «Набукко», в шедевральности которой позволили себе усомниться критики. Пожалуй, самый меткий комментарий напечатал на своих страницах знаменитый «Гондольер»: «В «Аттиле», за исключением некоторых моментов, вместо подлинного вдохновения было лишь благородное усилие».
Джузеппе снова начал болеть. Во Флоренцию он вместо себя отправил медицинское заключение. В поисках недостающего глотка силы маэстро опять поехал в Рекоаро. Компанию ему составил граф Маффеи. Гуляя по лугам и горным тропам обсуждали они ориетты и каватины, арии и речитативы «Макбета», но поющие на сотни ладов окружавшие их звуки природы даже не думали сливаться хотя бы в коротенький куплет.
И все же, уже приспособившийся побеждать трудолюбием нехватку вдохновения маэстро, пусть и с сильной задержкой от изначально запланированных дат, почти через год после «Аттилы» представил на суд флорентийской публики свою интерпретацию бессмертной драмы шотландского короля. Прославление хором мятежников победы над тираном под занавес в финале, и зал рукоплещет. Как, впрочем, и всегда.
В своем решении закончить карьеру Джузеппе оставался непреклонен. Он был достаточно обеспечен, чтобы прожить достойно до глубокой старости, и грезил лишь свободой и тишиной. Триумфом, признанием и восхищением публики он был сыт по горло.
Вернувшись в Милан после флорентийской премьеры и закрыв все дела, Верди поручил верному издателю Рикорди, тому самому, что когда-то купил для печати партитуру его дебютного «Оберто», сообщить на своих страницах об уходе маэстро на покой после лондонской премьеры. Однако эта громкая эксклюзивная новость должна была увидеть свет не раньше чем спустя две недели с отъезда композитора из города. А покинуть Милан, которому столь жарко в юности он присягал на вечную верность, Джузеппе собирался со дня на день.