Маэстро
Шрифт:
– Ты, моя дорогая, потеряла голос, молодость и частично здоровье, – медленно проговорила она, – Но ты по-прежнему сильна, талантлива и умна. Так, наконец, создай что-то, и перестань продавать себя за монету, защиту или даже любовь, как ты всегда предпочитала делать.
По щекам Джузеппины опять покатились слезы. Услышав ее всхлипы, синьора Стреппони повернулась и на ее обычно непроницаемом лице появилось легкое раздражение.
– Перестань реветь, ради Бога, – строго произнесла она, – жалость к себе сейчас непозволительная роскошь.
– Как будто хоть когда-то я могла себе ее позволить… – огрызнулась Джузеппина,
Синьорина Стреппони грустно улыбнулась и покачала головой.
– Приводи себя в порядок и приходи. Мне нужна твоя помощь на кухне, – тихо произнесла она и вышла из комнаты.
На следующий день Джузеппина ждала Саверио на скамейке в саду. Разговор предстоял неприятный. В своей, некогда избалованной достатком жизни, к деньгам она привыкла относиться совершенно легкомысленно. Имеющихся накоплений у Джузеппины оставалось на то, чтобы продержаться всего несколько месяцев, а это означало, что секретарю после долгих лет службы достойного выходного пособия предложить она не сможет, и это казалось ей несправедливым.
Кроме того, только сейчас, когда Джузеппине пришлось принять решение об увольнении своего верного помощника, она вдруг впервые поняла, насколько искренне привязалась к нему. Мысль о том, что Саверио больше не будет рядом, отзывалась в ее сердце грустью.
– Вы просили меня, синьорина, – послышался голос секретаря.
Джузеппина обернулась. Саверио, стоявший у входа в сад, почтительно поклонился.
– Да. Пожалуйста, присядете? – улыбнулась она.
Как бы ни был Саверио удивлен такому приглашению, он его принял. Сев на край скамейки, он поежился и с явным смущением уставился на жука, принимавшего пыльную ванну под кустом роз.
– Саверио, я… – начала было Джузеппина, но он прервал ее негромким, очень взволнованным тоном.
– Не отсылайте меня, синьорина.
– Это никак не зависит от моего желания, – вздохнула она.
– Мне не нужно платить, – это было последнее, что ожидала услышать Джузеппина, – Синьор Мерелли был очень щедр. Я сумел накопить солидные сбережения.
От стеснения шея и лицо Саверио пошли красными пятнами. С трогательной неловкостью он просунул руку во внутренний карман своего камзола, выудил оттуда толстый бумажник и положил его на скамейку между ними. Джузеппина в полном замешательстве взглянула на бумажник, а затем на Саверио. Тот тепло и застенчиво улыбнулся.
– Как оказалось, мне некуда потратить эти сокровища, – совсем просто сказал он, – Теперь они могут сделать что-то хорошее.
Саверио пожал плечами, не зная, что еще добавить.
– Я не уверена, что я… – начала было все еще совершенно сбитая с толку Джузеппина, но запнулась, и секретарь тут же поспешно вставил.
– Я все рассчитал. Этого хватит примерно на два месяца ваших обычных расходов. Я понимаю, немного, но…
Глубокий вздох Джузеппины прервал его и без того не очень уверенную речь. Она посмотрела в выцветшие, наполненные искренней добротой, голубые глаза старого слуги.
– Это самый благородный жест, который когда-либо встречался на моем пути, – призналась она.
– Я уже в том возрасте, когда верность куда важнее оплаты, – будто извиняясь, улыбнулся Саверио.
Джузеппине захотелось обнять милого старика, однако это было бы уже чересчур.
– Спасибо, – только и ответила она.
Он кивнул,
– Посидите со мной еще немного? – попросила она, – мне хотелось бы продлить ощущение верного дружеского плеча рядом.
Он сел обратно на скамейку. Они задумчиво любовались садом и оба удивлялись тому, какое тихое, мягкое, но несказанное удовольствие доставляет минута простой человеческой искренности и доброты. Каким источником внутренней силы становится необусловленное потребностями чувство собственной нужности кому-то рядом.
Осмотревший на следующий день Джузеппину доктор вновь уложил ее в постель на несколько недель, позволив, словно заключенному, лишь две прогулки в день на заднем дворе и запретив любые физические нагрузки. Дни опять наполнились вонючим запахом прелых трав, горячими компрессами и дыхательными процедурами. Долгие два месяца лечения все происходящее вокруг было как будто за стеклом. Даже звуки голосов, стоявших у ее постели людей, доносились откуда-то издалека. Джузеппине приходилось проводить множество часов в одиночестве, но, когда кто-то появлялся рядом, ничего, кроме желания вновь остаться наедине с собой, не возникало.
Однако, апатии не было. Что-то поменялось в бывшей оперной диве раз и навсегда. Внутри Джузеппины зарождалось доселе не известное ей состояние. Сила, дарующая ощущение, что в ее судьбе все должно поменяться не по прихоти сложившихся обстоятельств, но по ее собственной воле. На пепелище разрушенного внешнего мира всходили, словно ростки огненной лилии, новые законы отношения к себе и к жизни. Чтобы дать им расцвести и окрепнуть, нужно было время и одиночество. Джузеппина терпеливо ждала, не испытывая ни боли, ни раздражения, когда ее тело выпустят из заточения.
Деньги у Саверио она так и не взяла. Окрепнув достаточно, чтобы заняться делами, синьорина Стреппони первым делом продала охотничий домик отца. Тайное убежище, которое осталось в ее распоряжении после его смерти, благодаря виртуозным ухищрениям и паре не совсем честных маневров. Это был ее храм, ее место силы.
Отец часто приезжал сюда с ней вдвоем на несколько дней. Сидя у камина под умиротворяющий треск поленьев раскладывал он перед дочерью партитуры Бетховена или Моцарта и учил ее петь. Потом они вместе готовили ужин, болтая обо всем на свете. А вечером, уложив Джузеппину в единственной спальне домика, отец укрывал ее шерстяным одеялом и читал истории из «Трехсот новелл» Франко Саккетти.
Став звездой лучших подмостков Италии, синьорина Стреппони периодически под предлогом поездок к матери убегала сюда. Запахи возвращали ее в детство. Сев у камина и закрыв глаза, она купалась в драгоценной тишине и воспоминаниях, дарующих чувство собственной безусловной ценности и защищенности от любых мыслимых бед.
Когда Джузеппина стояла в уютной каменной гостиной в ожидании покупателя дома, вернуть ее в волшебство детства не могли уже ни запахи, ни резная деревянная лестница, ни камин. Все они упрямо твердили лишь о маэстро. Угли в очаге напоминали о нежности его пальцев в ее волосах. Посуда на кухне звенела его смехом, пролившимся когда-то над чашкой с вонючей лекарственной жижей. У входной двери настойчиво проявлялся образ Джузеппе с дорожным саквояжем в руках.