Мадемуазель Виктория

Коротков Юрий Марксович

Ах, как не хватает слов, ни арабских, ни английских, чтобы они поняли, и удивились; и обрадовались вместе с Викой.

– - А-а, пионеры -- это маленькие большевики, -- догадывается хозяин.

Аза и Леми хлопают длинными ресницами, пьют кофе, отставив мизинец.

– - А еще папа идет на прием к президенту Насеру, -- выкладывает Вика вторую новость. Это-то должно их заинтересовать: Насер -- их президент, они его выбирали.

– - Насер...
– - говорит бизнесмен средней руки.

Он откидывается на спинку кресла и складывает руки на толстом

животе. Он всегда говорит вот так, будто сам с собой, глядя в потолок выкаченными рачьими глазами.

– - Насер обманул всех. Народ больше не верит ему. Амер, Богдади -- все ушли от него. Он остался один. Один...
– - Отец Азы и Леми показывает волосатый палец левой руки, потом берет его правой, изображает на лице борьбу и сгибает палец.

Хозяйка толкает его ногой под столом и моргает на Вику. Но Вика все видит. Она мало что разобрала, поняла только, что бизнесмен средней руки не любит президента Насера. Но почему?

А Богдади и Амер -- кто же не знает этих имен! А еще братья Салемы, Нагиб, Хусейн. Это -- "Свободные офицеры", это они вместе с Насером совершили революцию в Египте. Как же они могут не верить своему командиру?

Надо спросить у папы. Сложная штука политика!

А Вике президент Насер однажды пожал руку. В самом деле! Год назад в Египет прилетал Председатель Совета Министров Советского Союза. Все советские специалисты собрались на аэродроме Каир-вест. Президент обошел всех и каждому пожал руку, и Вике тоже.

Арабы встречали президента и советскую делегацию от аэропорта до главной площади ат-Тахрир, размахивали красными и египетскими красно-бело-черными флажками и по-русски кричали: "Друж-ба! Друж-ба!" Разве они стали бы так радоваться, если бы не верили своему президенту?..

Азе и Леми пора в школу. Под окнами стоит Джон с двумя ранцами.

– - Гуд бай, мадемуазель Виктория.

– - Бай-бай, Вика.

Вика прощается и уходит.

Вот если бы Азе и Леми показаться в галстуке -- все и без слов было бы понятно.

"СИНДБАД-МОРЕХОД"

– - Надо бы хлеба купить, -- говорит мама.
– - И пирожных.

Все-таки праздник.

Черных сухарей много, целый чемодан. Но черный хлеб надо растянуть на полгода, до отпуска. Значит, по сухарику в день. А к обеду надо купить белых арабских булочек, тонких и длинных.

Булочные и кондитерские в Каире на каждом шагу, но покупать больше двух булок в одном магазине не принято -- арабы едят мало хлеба/Чтобы накупить хлеба к обеду, придется обойти несколько магазинов.

Папа колеблется. Отпускать в город жен и детей без переводчиков нельзя.

– - Ну, папочка!

– - Туда и сразу обратно, -- обещает мама.

– - Ладно. В такой день...
– - папа разводит руками.
– - Одна нога здесь, другая там!

Мама и Вика берут кошелки, горсть разных монет и выходят из дому. "Синдбад-мореход" на соседней улице, а там можно спросить о ближайших магазинах.

Солнце уже накалило асфальт, лежит на нем зайчиками от стекол. Дома выглядывают из темной зелени в глубине дворов.

Глухих

заборов здесь нет -- решетки или живые изгороди из бугенвиллии или кактуса опунция. Дворы -- на вкус хозяев: в одном бьет пенистой водой фонтанчик, в другом выложен из камня грот.

Пролетают мимо машины всех марок, какие есть на свете. Ослики, мулы, лошади тянут повозки. Проезжают велосипеды с маленькими кузовами, полными товаром. Крестьяне-феллахи несут на голове корзины с овощами, бегут слуги из прачечных, держа на отлете на плечиках выглаженные костюмы. Идут продавцы воды со стеклянными шарами на груди. Звенят стаканы о серебряные носики шаров, стучат копыта, шелестят шины, звучит гортанная арабская речь.

Проплывают двухэтажные автобусы и автобусы-гармошки (в Москве их прозвали "Иван-да-Марья". В Каире "Иван-да-Марья" не простой: передний салон подороже -- для мадам и мистеров, задний поплоше и подешевле -- для слуг и феллахов, а посредине -- стеклянная перегородка).

Интересно идти по Каиру. Смотри направо и налево, да не засматривайся, а то попадешь под машину -- здесь ни правил, ни светофоров. Угодил под колеса -- пеняй на себя, шофер только притормозит, бросит тебе несколько фунтов на лечение и умчится дальше.

Арабчата-школьники играют на площади в футбол, совсем как в Москве. Ранцы -- вместо ворот. Закусили зубами иолы халатов и гоняют мяч среди прохожих.

Рядом строители в мокрых от нота халатах таскают на голове тазы с дымящимся асфальтом.

Их объезжает странная процессия. Шестерка лошадей катит двуколку на тонких колесах. Колеса выше человеческого роста, а на повозке -- маленький дворец с башенками. Оркестрик играет что-то веселое. Вся процессия в белом: музыканты в белых галабиях, маленький белый дворец увит каллами, спицы колес в белых лентах. Даже лошади в белых халатах, только уши торчат.

Если бы не печальные лица людей, ни за что не догадаешься, что это похороны.

Перед повозкой идут плакальщицы в белых рубашках до пят. Они плачут настоящими слезами и рвут распущенные волосы. Плакать над чужим гарем -- это их работа, за слезы и вырванные волосы они получат несколько фунтов.

А когда умерла бабушка Ален" в Марфине -- сестра бабушки Софьи, все-все было по-другому. Играла самая печальная музыка, какую только можно представить, вся деревня надела черные одежды, и зеркала занавесили черным, и не было плакальшиц -- все плакали сами, и Вика плакала до самой ночи, пока не заснула.

А в Египте цвет печали -- белый. Белый цвет -- снег, смерть. А черный -- земля, жизнь. Поэтому египтянки ходят в черных рубахах -- малайе.

Все наоборот в стране Египте.

Не успела Вика загрустить, как уже улыбается: в маленькой мечети свадьба. На свадьбе все, как и должно быть, -- невеста в фате и белом платье с кружевами, пышном, как торт безе, и жених в черном фраке вышагивает, как грач по борозде.

Люди выстроились коридором от дверей мечети до свадебной машины и бросают цветы под ноги жениху и невесте.