Мадам Любовь
Шрифт:
Любу вместе с Машей-черной определили на нижний ярус - откатывать вагонетки с рудой. От четырех утра до четырех вечера... Тут она и познакомилась с Франсуа.
Люба:
По-настоящему мы познакомились несколько позже, когда у нас организовался подпольный лагерный комитет и мне дали задание - связаться со штейгером. А до того, скажу откровенно, я считала его фашистским прислужником и, конечно, остерегалась. Ну сами подумайте - за каждым движением следит. Тут и так тошно, а он стоит в сторонке, в каске кожаной, фонарик свой направит и смотрит, смотрит...
С
Французов мы сразу поняли. Они кричали на нас, только когда видели, что начальство подходит. Однако штейгер - это не рабочий, хотя и француз. К нему особое отношение. Алжирцы мне говорили: его не надо бояться, он добрый, хороший. Да я не очень верила. Насмотрелась я на разных людей. Среди каждого народа есть и хорошие и плохие. Взять хотя бы вот немцев. Ну, кто тогда мог про них хорошее слово сказать? А вот, слушайте...
В первый день нам приказали очистить барак для жилья. Дощатый барак, заваленный разным хламом. Мы взялись дружно: раз для себя, надо постараться. Подходит молодой офицер, спрашивает:
– Говорит ли кто по-немецки?
Я назвалась. Он отвел меня в сторону, будто показывает, где еще надо убрать, а сам тихонько:
– Чего вы торопитесь? По одной вещи выносите, тогда на весь день хватит, а то сегодня же в шахту погонят...
Верить, не верить? Немец же говорит... А в обеденный перерыв двое солдат заходят в барак и прямо ко мне.
– Лейтенант сказал, что вы говорите по-немецки.
– Да, господин солдат.
Пожилой, с короткими рыжими усами солдат похлопал меня по плечу:
– Нас не надо бояться, фрейлейн... У нас только шеф фашист. Вы его сразу узнаете, у него свастика на рукаве. А мы хотим побеседовать...
Странная это была беседа. С одной стороны - голодные, измученные пленницы, с другой - солдаты великого рейха, здоровые, сильные мужчины в мундирах. Пожилой присел возле отдыхающих женщин на корточки, а помоложе остался в дверях. Поглядывает, не появился бы шеф или безбровая сука, так мы называли главную надзирательницу.
Солдат заглядывает нам в глаза, серьезно, с сочувствием спрашивает:
– Правда ли, что над вами издевались всю дорогу?
Я перевожу. Наши молчат, не отвечают. Тогда солдат говорит:
– Гитлер не только над русскими издевается.
Надя шепчет:
– Молчите, бабоньки... Сейчас он нас бить начнет...
Я это слышу, но не перевожу, а говорю от себя:
– Они хотят нам помочь и очень боятся...
– Чего же им бояться? - усмехается Надя. - Небось не мы их загнали сюда.
Немец, кажется, понял или так случайно вышло.
– Нас прислали сюда, - говорит он, - потому что не доверяют, а то
– Вот оно что, - осмелев, говорит Надя, - жалеет, что не на фронте. Ничего, он и тут стрелять не разучится...
– Нет, - я невольно становлюсь на защиту солдата. Кажется мне, что он говорит с нами искренне. - Нет, он не жалеет о фронте. Он против войны, против Гитлера...
– Яволь, - машет головой немец. Теперь ясно, он немного понимает по-русски, - война ошень плех... Фуй!
– Артист, - открыто, громко смеется Маша-черная и поднимается, - типа дает... А потом такой "фуй" покажет, только держись.
За Машей отходят в сторону другие и, яростно взмахивая метлами, гонят пыль прямо на солдата. Он вскакивает, но не кричит, не ругается. Оба, и старый и молодой, смотрят на нас, словно им и стыдно и жалко кого-то... Я думаю, они понимали, как трудно нам было поверить в их честность... Не легко им было и самим. Они несли в себе трагедию своего народа... Когда-то, изучая немецкий, я читала о характере "простого немца", о его порядочности и врожденной верности к законопослушанию. Видно, кое-что осталось от этого. Вот и бушует война между порядочностью и законопослушанием.
Нет, нет, я не ошиблась. Встречала и позже таких... А что до французов, тут и спора нет. "Однако если среди немцев могли быть хорошие, почему не могли быть плохие среди французов? Хотя бы тот же штейгер. Ну, чего он высматривает? Что выслеживает?" Так я тогда думала о Франсуа.
Маша сказала:
– Ей богу, штейгер в тебя влюбился. Не упускай счастья, Любочка.
Слыхали вы что-либо подобное? Какая тут любовь, когда только и мечтаешь до нар дотянуться. Но все же... Когда женщине говорят такое, она в душе горда, что ли... Словом, ради кокетства, а скорей назло штейгеру, я старалась и виду не показать, что мне тяжело. Ах, думаю, ты ждешь, пока я обращусь к твоей милости, и тогда проявишь свое благородство? Нет, дудки! Слышишь? Песни пою... Пела я не потому, что вообще люблю петь, а чтоб он слышал.
По правде говоря, начала не я первая. С нами в одной упряжке работал алжирец Ахмед. Молодой, стройный парень. Лицо - хоть плакаты с него рисуй. Однажды, только немецкий мастер ушел, Ахмед и затянул. Печально так, заунывно... Я послушала, послушала и запела вслед за ним.
Тут как раз Франсуа подошел. Я, как его увидела, шепнула Ахмеду: "Давай веселей..." И запела свою, белорусскую песню. Ахмед поддержал. Видно, не плохо у нас получилось в два голоса. Господин штейгер даже в ладошки похлопал.
Но самый большой успех пришел несколько позже. Было это седьмого ноября. Понятно, не на концерте, не на праздничном вечере.
Седьмого, рано утром, в бараке мы шепотом поздравили друг друга с великим праздником и заплакали... Одна другой громче. Абверка* услышала. Выгнала нас на аппель раньше срока. Так, зареванные, и простояли мы на холодном ветру все то утро, когда, наверное, на Красной площади парад шел.
______________
* Абверка - надзирательница в лагере.
В шахте я Ахмеду сказала: