Людоеды
Шрифт:
А с виду и впрямь урод, а тот ещё Даун. Однако это скорее защитная маска, под которой скрывалась умная и ушлая личина этой невероятно приспособленной скотины к здешней среде обитания. Где выжить из ума не просто, а лишиться жизни — достаточно выйти из барака подышать свежим воздухом, и это будет твоим последним вздохом.
Вздохнув, Мих поплёлся неспешно в выбранном направлении. Следом заторопился Ясюлюнец, а иначе никак — над ним тенью нависал ручной зверь сокурсника, и явно поглядывал не только на окровавленный трофей Ясюлюнца, а и на него с тем же вожделением.
— Получишь у меня, Вый-Лох! Лишу клыка и повешу у себя на шее в назидание! Понял меня, скотина ты этакая? — предупредил хозяин: провокация не пройдёт.
— Ы-ы…
— Я не злопамятный — я запишу…
Так и общались они всю оставшуюся дорогу, поскольку Ясюлюнец помалкивал — в тряпочку. Он уже нагулялся вдоволь, и теперь хотелось одного — добраться до лагеря и там показать себя во всей красе с трофеем — не лыком шит, а ломом подпоясан. Ну и спать…
Глаза слипались, он начал отставать, но зверь позади него, и как только он налетал на него со спины, Ясюлюнец ускорялся, равняясь, а то и обгоняя Михея.
— Замри… — отставил в сторону руку практикантроп, осаждая соратника, а заодно и зверюгу.
С картой не сверишься — темно. И луч фонарика не выручит.
— Кажется, мы почти пришли — уже на месте, — показались ему знакомыми очертания данной местности.
Перед ними начинался подъём на гору, напоминая пологий склон холма. По нему он и зашагал уверенно. Но тут вдруг заросли и почему-то загремели как колючая проволока времён мировых войн 20-го столетия с консервными банками.
Кто-то закричал что-то. Ну точно — в лагерь пришли и… Яркая вспышка света при звоне битого стекла о панцирь. Кто-то применил против него «напиток Молотова».
— А-а-а… — заметался Мих, силясь выбраться из западни — ещё больше усугубил и без того своё незавидное положение.
— Суки-и-и… — вскричал Ясюлюнец, заступаясь за него, сам швырнул через «заросли» меж бараков окровавленную голову твари.
— Ой, горю-у-у… — уловили в лагере человеческую речь — и голоса двух сокурсников.
— Воды-ы-ы… — запричитал Зуб.
Так вот, кто оказался поджигателем.
— Предатель…
— Да я не хотел, Мих…
Он сам ломился к нему сквозь затор из кустов, наваленных невпопад. Мелькнула Ворона с ведром наперевес и… окатила его содержимым.
— Дерьмо-о-о… — продолжил орать Мих.
— Ну-у-у… — затянула она, оправдываясь, — … как те сказать, дабы не сильно обидеть, а и огорчить…
Всё же огорошила.
— Мы с девочками используем ведро в качестве ночного горшка, а то на улицу до сортира боязно выходить — можно не вернуться… Ой, ты вернулся, Михл-Ик…
Возгорание удалось затушить, а это самое главное. Теперь бы отмыться от того, чем испачкали практикантропа. Помогли виновники, окатив из ведра, но на этот раз холодной водой.
— Ещё… — потребовал Мих. — Хорошо-о-Ох…
— Что здесь происходит? — объявился…
— Паштет… — приветил его Мих.
— И не один…
Рядом с практикантропом ничем не отличающимся от ночных тварей стоял
— Вернулся, Фашист…
— Иди на…
— А мы тебя уже внесли в список пропавших без вести…
— Придётся вычеркнуть, и записать в иной — живых, а выживших…
— Из ума… Ха-ха… — поддержал Зуб по обыкновению Михея на словах и не только.
Андрюха не мог нарадоваться возвращению закадычного друга, став в последнее время загадочным — таким же и выглядел.
— Ты где был, а что видел — рассказывай, давай…
— Завтра с утра… ага…
— Не, ну я так не играю, Мих…
— Я тоже, и даже не шучу… Устал, как собака…
Ему помогли добраться до родного уже барака и такой же точно привычной койки. Есть и то не стал просить, лишь Ясюлюнца придержать за зубами язык.
Фашист не только пошёл у него на поводу, но и за ним, заняв кровать Сака, свалившись подле Пигуля, коего, как и Ясюлюнца, перетащил на свою сторону Мих, сам об этом нисколько не подозревая. А ему ещё доверяла Ворона. Да и не только она. Он сильно изменился в глазах сокурсников по группе и параллельной. Словно какая-то местная достопримечательность. Не зря же зверюга приняла его за своего, а они в этом чуждом им мире прожили всего ничего — даже недели не прошло.
Опасаться нападения дикарей явно не стоило, хотя и видели их со слов некоторых соратников по несчастью у лагеря — лазутчиков. Да у страха глаза велики. Им повсюду мерещились враги.
Похоже, что на сегодня с приключениями было покончено.
Паша покосился на Зуба, а тот в ответ пожал ему плечами.
— Всё, смена караула! Можно кричать — караул! — наотрез отказался Андрюха покидать друга. Да и при наличии зверюги Михея снаружи можно было не опасаться незваных гостей. Та чем сейчас там занималась — разделкой трофея Фашиста.
Утром им обоим предстоял серьёзный разговор с «соплеменниками» по лагерной жизни. А как на зоне — не строгого режима, а гораздо хуже — аномальной.
Растолкав напарника с первыми лучами солнца, Зуб услышал от Миха в свой адрес:
— Ты когда-нибудь спишь?
— А ты так всё самое интересное на свете проспишь! — парировал Андрюха, скалясь как всегда. А с утра пораньше. По жизни весельчак и балагур, а тот ещё баламут, ну и разумеется плут.
— Чё-то было — ночью?
— Угу, ты вернулся, и Фашист, — кивнул Зуб. — Где вас носило?
— Пить…
— Выпить?
— Нет, просто воды…
— Странно… и слышать это от тебя! Неужто не пьёшь, аки верблюд?
Зуб сунул напарнику ведро, и тот осушил его литра на два, побрызгал на лицо рукой, и выплеснул остатки на голову. Фыркнул довольно.
— Дичаешь…
— Не без того, конечно, — согласился Мих. — Но будь ты на моём месте вчера, вместо воды была бы в том же количестве водка — и пьянствовал бы неделю напролёт — не меньше!
— Ну ты, блин, и заинтриговал, Мих! А тот ещё на… сказочник… — не терпелось Андрюхе услышать байки… из склепа. А горбатого напарник никогда не лепил, да и привирать не любил. Это его прерогатива, а не Михея.