Люди переменились
Шрифт:
Габю подхватил малыша под теплое, судорожно подрагивающее брюшко, и подсунул к свинье. Она свирепо хрюкнула и попыталась было встать.
— Не хочешь ну и не надо, — сказал Габю и, положив поросенка за пазуху, вышел.
Вагрила только что развела огонь в очаге. Весело потрескивал хворост. Отблески взметнувшегося пламени заиграли на оконных стеклах.
— Одиннадцатью опоросилась. Один только вот не сосет Но это уже ваше дело.
Поставленный на пол кухни поросенок качнулся, тоненькие ножки подогнулись и он лег. Вагрила взяла его и, лаская, прижала к груди. Потом принялась кормить
Снаружи донеслись возгласы запоздавших славельщиков.
На Крещенье приморозило, иордань на реке затянуло льдом. Вечером, когда зашло багровое солнце, с запада поползли разворачивающейся пеленой белые как хлопок облака. Небо низко нависло над землей. Дым из труб стелился над кровлями. Вскоре на гребнях гор завыли ветры. Караколювец сдвинул папаху набок, прислушался и озабоченно подумал:
«Схватились они, да рано еще. Не одолеет его южный ветер».
Но он ошибся. В набухшем влагой воздухе зашелестел теплый шепот южного ветра. Снег на кровлях осел как прошлогоднее сено. Стрехи роняли тяжелые ржавые капли. Утром солнце долго дымилось над синеватой мглой, которая не разошлась у Крутой-Стены до самого вечера. После полудня северный ветер сорвался с бугра, засияло солнце, посветлело небо. Под стрехами повисли сверкающие с голубоватыми прожилками, гроздья сосулек. К вечеру снова задул южный ветер. Снова ожила капель и долго барабанила под окнами. Потом ночь грузно навалилась на крыши. Смутные мысли волновали Караколювца. Не знал, за что сперва взяться: подошла пора вскопать участок под бахчу, на мельницу съездить надо. Были и другие дела…
Петкан сидел под лампой и продергивал оборки в новых постолах. Вагрила пряла. Гергана не было. Каникулы кончились, и он уехал. А Влади по вечерам не сидел дома — гулял с такими же, как и он, холостыми парнями.
Бабушка Габювица чесала шерсть на кардах, но больше дремала, чем работала. Спокойствие домашних раздражало Караколювца, ему казалось, что они заняты не тем, чем нужно.
— Брось постолы, — ворчливо обратился он к сыну, — будто не во что тебе обуться. Давай лучше подумаем — молоть завтра поедем или перекапывать пойдем.
— Перекапывать.
— Ну тогда, — решил дед Габю, — вы с Влади пойдете перекапывать, а я поеду на мельницу. Ты, сношенька, со мной поедешь. Ежели народу много будет, я останусь, а ты воротишь телегу.
У калитки остервенело залаял дворовый пес.
— Петковица, Петковица!.. Цыц, пошел прочь!.. Петковица-а, — раздался визгливый женский голос.
— Одна только Гергювица Враниловска так орет, будто по бидону колотит, — пробурчал дед Габю, поглядев в окно.
— Иду, иду! — отозвалась Вагрила.
Смотав белую прядь, она отложила веретено и вышла на крыльцо.
— Петковица, — заговорила от калитки Гергювица Враниловска, — пастуха выделяйте. Заблеяли овцы, пора выпускать их.
— Ладно, — ответила Вагрила и вернулась в комнату.
— Пастуха от нас требуют, — сообщила она домашним.
— Перережу я этих овец, — разгневался Караколювец. — Видеть их не хочу. И отец их не разводил. Какая от них польза. Держать их ради жареного барашка на Георгиев день? Да я его купить могу. Это вы все виноваты, из-за вас овец держу, —
— Мы виноваты! А кому длинные кушаки надобны?
Года два тому назад соткали кушак деду Габю. Однако он был недоволен им — короток оказался. Он хотел, чтобы кушак можно было пять-шесть раз обернуть вокруг пояса. Об этом и напомнила ему бабушка Габювица.
Караколювец не нашелся что ответить. Помолчал немного и заговорил более спокойно:
— Вагрила пойдет пасти овец. Мы с Влади на мельницу поедем, а Петкан на перекопку. Посменно за несколько дней управимся.
— Пусть и Влади идет копать, — сказала старуха.
— А кто со мной поедет? Легко тебе распоряжаться, сидя в тепле, — снова рассердился дед Габю. — Нарядить тебя овец пасти? Да ведь не пойдешь, куда мол мне, не угляжу. А, может, хочешь, чтобы я сам на мельницу поехал?
— Не устал еще языком молоть! — вскинулась старуха.
Дед Габю успокоился, довольный тем, что разозлил жену, и лег на кровать. Поглаживая усы, он удовлетворенно покашлял и вскоре задремал.
На другой день смололи. Дед Габю и Влади возвращались на телеге в село. Вечер настиг их на околице. Когда телега простучала по мосту, старик повернулся к внуку и сказал:
— Ну, ты мне больше не надобен. Ступай подрядить Митю.
Митю Христов, сверстник Влади, жил неподалеку, в ветхом двухэтажном доме, с крытой шифером кровлей. Отличался он от дома Караколювцев тем, что и второй его этаж был обмазан глиной. Сейчас, в сумраке, он выглядел мрачно. И стоял он не вровень с другими домами, а на отшибе, ближе к реке. К дороге выходил двор, огражденный плетнем.
Влади отворил плетеную из тальника калитку и позвал.
— Митю кличешь? — показалась в дверях старая Христовица.
— Митю.
— Входи, дома он.
Влади пересек двор и подошел к дверям.
— Совсем меня ноженьки не держат, не могу выйти, гостя встретить, — посетовала старуха. Близоруко разглядывая Влади, она добавила: — Как погляжу я на тебя, вроде бы из Караколювцев ты…
— Ихний.
— Ну да, узнала, — обрадовалась она. — Внук деда Габю.
— Его, — подтвердил Влади.
— Совсем я стара стала, не могу сразу признать кто.
— Да, постарела, — согласился Влади.
— Ты в мае родился, а мой Митю на малую богородицу. Ровесники вы, стало быть, — говорила старуха.
— Ровесники, — кивнул головой Влади.
— Дай и вам господь дожить до старости.
— Нужно больно, — сказал Влади, содрогнувшись при мысли о том, во что старость может превратить человека.
В это время вышел Митю Христов, с ломтем хлеба в руке. Жующие челюсти натягивали кожу на сухих щеках. Проглотив кусок, он сказал:
— Здорово.
— Здорово. Я к тебе с просьбой. Пойдешь с нами завтра на перекопку?
Слово «просьба» польстило Митю, глаза его мягко блеснули. Но тут же снова взгляд его стал колючим, недобрым. Густые темные брови Митю низко нависали над глазами, поэтому казалось, что он вечно хмурится, недовольствуя чем-то. Но когда он действительно сердился, то взгляд его, соскользнув по гребню орлиного носа, словно колом вонзался в землю.