Люди переменились
Шрифт:
Влади будто не услышал ее. Толкнул дверь и становился перед столиком, румяный и улыбающийся.
«Не довели бы до беды эти его гулянки», — с тревогой подумала Вагрила.
Караколювец окинул его сердитым взглядом.
И только бабушка приветила внука.
— Возьми табуретку и садись, — сказала она.
Влади — рослый, кряжистый, широкий в плечах парень — снял полушубок и сел.
— Буду свадьбу справлять, подарю тебе самую лучшую рубаху, — шепнул он на ухо старухе.
— Ладно уж… Только все равно нельзя так. Ужинать сели, а тебя нету. Ведь
— Хватит разговаривать. Все уже простыло, — не вытерпела Вагрила.
Петкан бросил папаху на кровать. На лоб ему легла прядка свалявшихся волос. Он взял лемех и повел им над столом, установленном снедью. Герган прочел «Отче наш». Вагрила удовлетворенно улыбнулась — вроде бы все идет как надо — и набожно перекрестилась. Один за другим, домашние поцеловали руку Караколювцу, прося простить им прегрешения перед ним. Затем бабушка Габювица крутанула на столе круглый противень с нарезанным пирогом, в котором было запечено «гаданье» — кизиловые веточки. Она заранее определила значение каждой из них — «дом», «овцы», «книжная премудрость» и прочее. Герган первым нашел в своей доле пирога веточку и подал ее бабушке.
— Деньги, — сказала она.
Караколювец грустно поглядел на свою веточку с крохотными почками. «Чего она мне предскажет — путь мой уже пройден». С этой неподходящей для праздника мыслью, он положил веточку на ладонь жены.
— Книжная премудрость.
— Дурость бабья! — вспыхнул Караколювец. — Не нарекала бы их, коли запомнить не можешь!
Влади прикрыл рукой рот, пряча улыбку. Бабушка Габювица толкнула его в колено.
— Давай свою.
Влади согнав улыбку, подал ей веточку.
— А тебе, внучек, выпала соха.
— А вот это что означает? — спросил Влади, показывая на разрезанную почку.
Вагрила сердито глянула на сына:
— Хватит глумиться!
Она сердилась, что молодые не выказывают должного уважения к празднику.
Некоторое время в комнате было тихо. Настораживаясь при каждом движении сидящих за столом, Вагрила прислушивалась к тишине, оберегая ее даже от шепота своего сердца. Но деду Габю тишина мешала.
— Петко, деньги для славельщиков разменял?
— Разменял, — ответил тот с набитым ртом.
На столе друг за другом появлялись взвар, сушеные сливы, грецкие орехи, яблоки, гроздь винограда, сбереженного для такого дня. После сытного ужина всех охватила дремотная истома.
— Я присмотрю за свиньей, — сказал Караколювец и прилег на кровать.
Бабушка Габювица, зевнула украдкой, чтобы не показать как ей хочется спать, и сказала Вагриле:
— Ступай, я приберу со стола.
Караколювец надвинул папаху на глаза, чтобы свет лампы не мешал ему, и вскоре захрапел.
Бабушка Габювица звенела посудой, подметала, бранила кошку. Дед Габю вздрагивал, поправлял папаху и выходил. Мороз пощипывал щеки и он тихо бормотал:
— Опять вода в ведрах замерзнет.
Шел в свинарник.
Свинья ласково похрюкивала — встречала его.
— Свету не взвидишь,
— Что за люди, свинья опороситься должна, а им хоть бы что… спят себе. Придут славельщики, а они спросонья глаза продирать будут…
Вскоре с улицы донесся журчаньем вешнего ручья гомон детворы и, время от времени, над селом взлетало:
— С Новым годом! Поздравляем с Новым годом…
Услыхав эти возгласы, Караколювец переставил лампу на другое окно, которое выходило на улицу. Пусть будет видно, что и в этом доме ждут поздравляющих.
Звонкий гомон приблизился к дверям. Дед Габю вышел. Каждый год он встречал славельщиков в кухне. Отворяя дверь, и, наполняясь тихой радостью, неизменно повторял одни и те же слова:
— Проходите, проходите скорее, холоду напустите.
Мальчики наперебой заговорили, величая хозяина и похлопывая его по плечам кизиловыми веточками. Слушая добрые пожелания, Караколювец разглядывал славельщиков.
— Ты чей будешь? — спросил он мальчика, который был постарше других.
— Трифона Бияза.
— Ого как ты вырос, просто не узнать… Ты, что ли вожак? Как вас одарять — купно или порознь.
— Порознь.
Караколювец достал матерчатый кошелек и подошел поближе к лампе, хотя свет ему не был нужен. Он шарил в кошельке, выбирая на ощупь мелкие монетки и опускал их в подставленные ладони славельщиков.
— А сало собираете? — спросил он, одарив всех.
— Нет, не берем, — пренебрежительно ответили мальчики.
— А мы в свое время собирали…
Не слушая его больше, ребята вышли один за другим на синевато-белый двор.
Провожая их до самой калитки, дед Габю рассказывал:
— Теперь что, а вот мы в свое время ходили славить даже в Драгиевцы. Смелые были, не боялись на волков нарваться…
— Раз-два-три! — сказал вожак.
— С Новым годом! Поздравляем с Новым годом! — хором закричали ребята.
Дед Габю медленно пошел обратно, тихая радость, наполнившая грудь, куда-то испарилась.
«Что за времена настали, — невесело думал он, — разве в мои годы одаряли деньгами? А теперь… погляди-ка на них — сынишка Бияза в шароварах, шею шарфом укутал, а я чуть ли не до семнадцати годков в одной рубахе ходил…»
— Поздравляем с Новым годом! — снова прозвучал дружный возглас.
«Разве пойдут они ночью в другое село, куда им!» Вошел в свинарник, свинья уже поросилась и он остался с ней. Приходили другие славельщики. Дед Габю встречал их, провожал и снова возвращался в свинарник. В маленькое оконце заглянуло зимнее утро. Караколювец погасил фонарь. Свинья настороженно следила за поросятами. Один из них, самый хилый, никак не мог добраться до сосков, тыкался рыльцем, силился протолкаться к ним, закидывая тоненькие ножки на спинки своих братьев и сестер, которые сосали, удовлетворенно шевеля хвостиками.