Люди моря
Шрифт:
5. ЕЩЕ ОДИН КОЧЕВНИК
Караван двигался совсем медленно под лучами палящего солнца. Разведчики растворились в голубизне дали, счастливые представившейся возможности пуститься в галоп. Ничего удивительного: изнуренные голодом и жарой, они все же гораздо сильнее страдали от скуки, готовы были пуститься в безумную скачку, лишь бы не тянулось так мучительно время! Огромный черный баран вел стадо, а собаки подгоняли отстающих резким, хриплым лаем. Четкий строй всадников и повозок охранял караван. Сукама знал свое дело хорошо: тяжкий
Сидя в головах у спасенного, Хан переделывала для него одежду пропавшего Ксуана. Время от времени ее взгляд отрывался от рукоделия и останавливался на лице спящего мужчины. С тех пор, как вчера вечером Цила привела его, он вряд ли пару раз открывал глаза хотя бы на самый короткий миг.
С большим трудом удалось несколько раз накормить и напоить его – но сон его теперь был здоровым, настоящим отдыхом…
– История повторяется. Ты нашла этого мужчину, как я некогда нашла твоего отца умирающим посреди пустыни. И когда вы соединитесь – одним кочевщиком на свете станет больше…
Цила счастливо усмехнулась.
– Эге! Послушать тебя, так брак уже дело решенное!
– Да, так и будет. Ты – красивая, здоровая и сильная. Это такие качества, которые мужчина ценит…
Цила смущенно возразила:
– Боюсь, его вкус несколько отличается от нашего… Что скажешь на то, чтобы дать ему имя Надир, как у отца твоего отца, который так любил крупных женщин, что даже женился на такой, которая была на целую голову выше его самого!
– Цила! Напрасно ты стараешься все осмеять, ведь…
– Смотри, он проснулся!
Молодой человек только что открыл глаза и недоверчиво оглядывался по сторонам:
– Кажется, успел… Но как же это случилось… Ничего не помню.
– Мертвые ничего не помнят, а ты был почти мертв, когда Цила нашла тебя…
– Тебе нужно поесть и попить, разговоры отложим на потом, – тоном приказа сказала девушка.
Помогая ему поудобнее устроиться в постели для принятия пищи, Цила рассказала ему, как нашла его.
– Значит, тебе я обязан своей жизнью?
– Не говори об этом! Впрочем, мы теперь квиты… Разве не из-за меня тебя выгнали из купола? Простишь ли ты меня за это когда-нибудь, Надир?
– Я так надеялся, что какое-нибудь событие нарушит мое монотонное существование… и это случилось! Так что, верь моему слову, тебе не в чем себя упрекнуть!
– Ага! Ты уже привык к нашему «ты»! О! Надир, да ты совсем скоро приспособишься к нашим порядкам.
– А что такое «Надир»?
– Это имя, которое я выбрала для тебя. Так звали одного нашего родственника, моего прадеда, который…
– Цила, – строго оборвала ее Хан.
Девушка со смехом закончила:
– Объясню тебе в другой раз…
Новый кочевник был достаточно здоров от природы, и потому силы его восстанавливались довольно быстро. Несколько дней спустя он уже расхаживал по лагерю от человека к человеку: участвовал в делах, изучал жизнь кочевников. Все принимали его доброжелательно, ибо
Вечером, увидев, как Цила любовно терла, скребла и гладила Сукаму, он посмотрел на ее руки и удивился, что эти сильные и ласковые ладони казались ему грязными… Только одно смущало его всерьез – когда девушка прятала свои роскошные волосы под изукрашенный варварский шлем, а вслед за тем вскакивала на громкий галоп, оглашая окрестности дикими возгласами. Он оставался на месте, любуясь горизонтом, тревожным и гневным одновременно. Проходило порой несколько часов, прежде чем она возвращалась – запыленная, усталая, с блестящими от возбуждения глазами.
Со временем он свыкся со странными обычаями кочевщиков и воспользовался отсутствием девушки, чтобы подробно и серьезно поговорить с Хан. Иногда молодые люди, одолеваемые желанием соревнования, догоняли ее в пустыне и составляли ей компанию в безумной гонке. Тогда Надир весь клокотал от гнева: подобная забава Цилы казалась ему откровенным дезертирством. В этих случаях он становился молчалив, опускал глаза долу, чтобы не видеть насмешливой улыбки Хан. Впоследствии он несколько изменил отношение к «дезертирству»: ему стало казаться, что это лишь наиболее полное воплощение динамизма и прекрасной свободы Цилы. С этого времени он принял ее, такой, какая она есть, безоглядно…
Но однажды…
Это было какое-то особенно прекрасное утро: со свежим воздухом и блистающим солнцем. Караван передвигался с привычной медлительностью по огромной котловине, которой, казалось, нет и не будет конца. Руки Цилы были объяты жгучим нетерпением, которое научился распознавать Надир, когда она надевала шлем, готовясь к очередной прогулке. Вихрем выскочила она из кибитки. Огромный Сукама, нетерпеливо роющий землю копытом – ожидал ее…
Вдруг Надир почувствовал неудержимое желание последовать за ней и в свою очередь нестись галопом. Через мгновение он оказался в седле. Прекрасное чувство легкости и радости охватило его, и, откинув голову назад, он закричал изо всех сил:
– Йа-а-а-а!
Все племя со смехом и удовольствием заорало ему вслед, а копыта его коня, разрывая землю несли его следом за прекрасной наездницей.
Та живо обернулась. Когда она его узнала, на лице ее появилось выражение неописуемой радости и счастья, она сорвала шлем и встряхнула головой. Волосы ее распустились аж до самого крупа, и восхищенный Надир подумал, что более прекрасного зрелища он не видел ни разу в жизни. Сменив аллюр, они устремились прямо к горизонту.
А в большой красной кибитке старая Хан утерла одинокую слезу.