Люди и Я
Шрифт:
Я открыл дверь. В ту же секунду мое тело сделалось легким от всепроникающего страха. До того как я принял человеческое обличие, у меня никогда не возникало таких ощущений. Да и чего бояться нам, воннадорианам, в мире без смерти, утрат и неконтролируемой боли?
И снова я видел только мебель. Диван, кресла, выключенный телевизор, кофейный столик. В комнате — на тот момент — не было никого, но к нам определенно заходили. Я понял это, потому что ноутбук Изабель стоял на кофейном столике. Сам по себе этот факт не вызывал беспокойства, потому что именно там Изабель и оставляла
Я быстро обошел кофейный столик и посмотрел, что на экране. Ничего не удалено. Я закрыл ноутбук и вернулся в спальню.
— Что это было? — спросила Изабель, когда я лег в постель.
— О, ничего. Наверное, нам померещилось.
Изабель вскоре уснула, а я смотрел в потолок, жалея, что у меня нет бога, который мог бы услышать мои молитвы.
Четкий ритм
На следующее утро Гулливер спустился к нам с гитарой и немного поиграл. Он разучил старую песню группы Nirvana под названием All Apologies — «Мои извинения». Парень был предельно сосредоточен и четко выдерживал ритм. Звучало здорово, и мы хлопали ему от души.
На миг я забыл обо всех тревогах.
Король бесконечного пространства
Выяснилось, что «Гамлет» весьма угнетающе действует на психику, когда ты только что отказался от бессмертия и переживаешь, что за тобой следят.
Лучший момент был в середине, когда Гамлет посмотрел на небо.
— Вы видите вон то облако, почти что вроде верблюда? — спросил он.
— Ей-богу, — сказал другой человек, повернутый на портьерах фетишист по имени Полоний, — оно действительно похоже на верблюда.
— По-моему, оно похоже на ласточку, — сказал Гамлет.
— У него спина, как у ласточки.
Потом Гамлет прищурился и почесал голову.
— Или как у кита?
И Полоний, которому было не до сюрреалистического юмора Гамлета, подтвердил:
— Совсем как у кита. [11]
После мы пошли в ресторан. Он назывался «Титос». Я взял хлебный салат «панцанелла». В нем оказались анчоусы. Анчоус — это рыба, поэтому первые пять минут я потратил на то, чтобы аккуратно выбрать маленькие тельца и сложить их на краю тарелки, безмолвно горюя об их участи.
11
Пер. М. Лозинского.
— Тебе как будто понравилась пьеса, — сказала Изабель.
Я решил соврать:
— Понравилась. Да. А тебе?
— Нет. Ужасная постановка. По-моему, принципиально неверно брать на роль принца датского садовника из телесериала.
— Да, — сказал я, — ты права. Никудышная постановка.
Изабель рассмеялась. Никогда не видел ее такой радостной. Такой спокойной за меня и Гулливера.
— А еще в ней много
— Да.
— Ты боишься смерти?
У Изабель сделался смущенный вид.
— Конечно, я до смерти боюсь смерти. Я отошедшая от церкви католичка. Смерть и чувство вины. Это все, что у меня есть.
Католицизм, как я выяснил, это вид христианства для людей, которым нравится сусальное золото, латынь и вино.
— По-моему, ты отлично держишься. Учитывая, что в твоем теле уже начался медленный процесс деградации, в итоге приводящий к…
— Ладно, ладно. Спасибо. Довольно о смерти.
— Но я думал, тебе нравится размышлять о смерти. Поэтому мы и пошли на «Гамлета».
— Мне нравится смерть на сцене. А не вприкуску к пенне аррабиата.
Люди входили и выходили из ресторана, а мы с Изабель всё разговаривали и пили красное вино. Она рассказывала о курсе, который ее уговаривают читать в следующем году. «Первые цивилизации на Эгейском побережье».
— Они пытаются загнать меня все дальше и дальше в прошлое. Наверное, хотят этим что-то сказать. В следующий раз попросят рассказать о первых цивилизациях диплодоков.
Изабель рассмеялась, поэтому я тоже рассмеялся.
— Нужно издать тот роман — сказал я, пробуя зайти с другой стороны. — «Выше неба». Он очень хороший. По крайней мере начало.
— Не знаю. Там слишком много личного. Такой у меня был период. Я жила в потемках. Это было, когда ты… ну, ты понимаешь. Теперь всё позади. Я чувствую себя другим человеком. И даже муж у меня как будто другой.
— Напиши что-то еще.
— О, не знаю. Где взять идею?
Я не стал говорить, что у меня уйма идей, которыми я мог бы с ней поделиться.
— Мы уже сто лет этого не делали, правда? — сказала Изабель.
— Не делали чего?
— Не говорили. Вот так. Такое чувство, будто у нас первое свидание или что-то в этом духе. В хорошем смысле. Мы как будто знакомимся друг с другом.
— Да.
— Боже мой, — мечтательно проговорила Изабель.
Она опьянела. Я тоже, хотя не допил еще и первого бокала.
— Наше первое свидание, — продолжала она. — Помнишь?
— Конечно. Конечно.
— В этом самом ресторане. Только тогда он был индийский. Как его?.. «Тадж-Махал». Ты предложил его, когда мы договаривались по телефону, а меня не особенно порадовал вариант посидеть в «Пицца Хат». В Кембридже тогда не было даже «Пиццы Экспресс». Бог мой… двадцать лет. Не верится, да? А еще говорят, что память сжимает время. Тот день запомнился мне навсегда. Я опоздала. Ты прождал меня час. Под дождем. Мне показалось, это так романтично.
Изабель устремила взгляд вдаль, как будто двадцать лет материальны и их можно увидеть, сидя за столиком в углу зала. А я смотрел в ее глаза, блуждавшие где-то в бесконечности между прошлым и настоящим, счастливые и печальные, и отчаянно хотел быть человеком, о котором она говорит. Тем, кто двадцать лет назад не побоялся дождя и промок до нитки. Но я не был этим человеком. И никогда им не буду.
Я чувствовал себя Гамлетом. Я не имел ни малейшего понятия, что мне делать.
— Наверное, он любил тебя, — сказал я.