Люди и Я
Шрифт:
— Да. Он мне не нравится. Не люблю пурпурный цвет.
— Неужели?
— Да. Он слишком похож на фиолетовый. Все эти коротковолновые цвета действуют мне на мозг.
— Какой ты смешной. «Коротковолновые цвета».
— Ну, они такие и есть.
— Но пурпурный — это цвет императоров. А поскольку ты всегда вел себя как император…
— Правда? Почему цвет императоров?
— Византийские императрицы рожали в пурпурной комнате. Их младенцам давали почетный титул porphyrogenitos, «порфирородный», противопоставляя их плебеям-военачальникам, которые завоевывали
Меня завораживал голос Изабель, когда она говорила об истории. В нем была утонченность, и каждое предложение казалось длинной тонкой рукой, подающей прошлое бережно, словно оно из фарфора. Как будто его можно вынести и показать, но в любой момент оно может разбиться на миллион осколков. Я понял, что даже в выборе профессии проявилась заботливая природа Изабель.
— Я просто подумал, что нам не помешает обновить мебель, — сказал я.
— Вот как? — полушутя-полусерьезно спросила Изабель, пристально глядя мне в глаза.
Один из просветленных людей, рожденный в Германии физик-теоретик по имени Альберт Эйнштейн, объяснял явление относительности своим более темным собратьям, приводя такой пример: «Подержите руку на горячей плите минуту, и минута покажется вам часом. Посидите с хорошенькой девушкой час, и час покажется минутой».
А что, если, глядя на хорошенькую девушку, вы чувствуете себя так, будто положили руку на горячую плиту? Что это? Квантовая механика?
Чуть погодя Изабель наклонилась ко мне и поцеловала. Я целовал ее и раньше. Но теперь появилось ощущение легкости в желудке, очень похожее на страх. Да, это было не что иное, как симптом страха, но страха приятного. Радостной опасности.
Изабель улыбнулась и пересказала одну историю, которую прочла не в книге по истории, а в идиотском журнале в приемной у врача. Муж и жена, которые разлюбили друг друга, завели романы в Интернете. И только когда они решили встретиться со своими внебрачными любовниками, выяснилось, что у них роман друг с другом. Но вместо того чтобы разрушить брак, эта история спасла его, и супруги зажили счастливее прежнего.
— Мне нужно кое-что тебе сказать, — проговорил я, выслушав рассказ.
— Что?
— Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
— Да, но тебя невозможно любить.
— Спасибо. Перед таким комплиментом не устоит ни одна девушка.
— Нет. Я о другом, все дело в том, откуда я. Там никто не может любить.
— Что? Шеффилд? Там не все так плохо.
— Нет. Послушай, у меня такого раньше не было. Мне страшно.
Изабель обхватила мою голову руками, будто еще одну хрупкую диковинку, которую хотела сохранить. Она была человеком. Она знала, что однажды ее муж умрет, и все-таки смела его любить. Это изумительно.
Мы снова поцеловались.
Поцелуи очень похожи на еду. Только вместо того чтобы утолять аппетит, они его распаляют. Эта пища нематериальна, у нее нет массы, и тем не менее она превращается в совершенно восхитительную внутреннюю энергию.
— Пошли наверх, — сказала Изабель.
«Наверх» прозвучало многообещающе, будто речь шла не просто о месте, а об альтернативной реальности, сотканной из другой пространственно-временной текстуры. О крае наслаждений, куда мы попадем
После мы несколько минут полежали в постели, и Изабель решила, что нам нужна музыка.
— Что угодно, — сказал я, — кроме «Планет».
— Это единственное произведение, которое тебе нравится.
— Уже нет.
Изабель поставила композицию Эннио Морриконе, которая называлась «Тема любви». Она была грустной, но красивой.
— Помнишь, как мы смотрели «Кинотеатр „Парадизо“»?
— Да, — солгал я.
— Фильм тебе жутко не понравился. Ты сказал, что он сентиментальный до тошноты. Что эмоции обесцениваются, если их так преувеличивать и превращать в фетиш. Впрочем, тебе никогда не нравились эмоциональные фильмы. Не обижайся, но, по-моему, ты всегда боялся чувств. Когда человек говорит, что ему претят сантименты, он фактически признается, что не любит их испытывать.
— Не переживай, — сказал я. — Того человека уже нет.
Изабель улыбнулась. Похоже, она и не думала переживать.
А зря. У всех нас был повод волноваться. Насколько он серьезен, я осознал буквально через несколько часов.
Непрошеный гость
Изабель разбудила меня среди ночи.
— По-моему, в доме кто-то есть, — сказала она. Я отметил, что голосовые связки ее гортани напряжены. Это был страх, замаскированный под спокойствие.
— В смысле?
— Богом клянусь, Эндрю. Я слышу, как кто-то ходит по дому.
— Может, это Гулливер.
— Нет. Гулливер не спускался. Мне не спалось, я бы заметила.
Я замер в темноте и вдруг услышал. Шаги. Похоже, кто-то ходил по нашей гостиной. Цифровые часы показывали 04:22.
Я сбросил одеяло и встал с постели.
Посмотрел на Изабель.
— Оставайся здесь. Что бы ни случилось, никуда не уходи.
— Будь осторожен, — сказала Изабель. Она включила ночник и принялась искать телефон, который обычно стоял в подставке на тумбочке. Но его там не оказалось.
— Странно.
Я вышел из комнаты и немного подождал на лестничной площадке. Теперь стало тихо. Такая тишина бывает в домах только в четыре двадцать утра. Как примитивна здешняя жизнь, подумалось мне, если дома ничем не могут себя защитить.
Одним словом, я испугался.
Медленно и тихо, на цыпочках я спустился вниз. Нормальный человек, вероятно, включил бы свет в прихожей, но я не стал. Я думал не о себе, а об Изабель. Если она спустится и увидит того, кто пришел, а тот увидит ее… может возникнуть очень опасная ситуация. Кроме того, опрометчиво было бы оповещать незваного гостя, что я внизу — если он еще этого не понял. Так что я прокрался в кухню и увидел, что Ньютон крепко (пожалуй, слишком крепко) спит в корзине. Насколько я мог судить, ни здесь, ни в кладовке больше никого не было, поэтому я пошел проверять столовую. И там никого. По крайней мере я никого не смог разглядеть. Только книги, диван, пустая ваза из-под фруктов, стол и радио. Я прошел по коридору в гостиную. На сей раз у двери меня захлестнуло ощущение, что в комнате кто-то есть. Но без даров я не мог разобраться, обманывают меня чувства или нет.