Любящие сестры
Шрифт:
Она вспомнила игру, в которую они с Лорел обычно играли, когда были маленькие, она называлась «Что, если?». Это были простые, но ужасные вопросы, например, «Как бы ты хотела умереть, если?..» Она обычно говорила, что хотела бы замерзнуть, потому что слышала, что это не так больно. Лорел же говорила, что она хотела бы, чтобы ей отрезали голову, как Марии Антуанетте, или сожгли, как Жанну Д'Арк. Она говорила, что это было бы романтичнее. Сейчас Энни поняла, что все эти муки, вместе взятые, не могли сравниться с той страшной болью, которую она ощущала теперь.
– Что?! – услышала она свой голос.
– Энни… – Он попытался взять ее
– Я не хочу это слушать, – сказала она. – Пожалуйста, не заставляй меня слушать это. – Ей очень хотелось закрыть уши руками, как это делают дети.
Он осторожно снял очки и, дотронувшись рукой до переносицы, начал тереть ее большим и указательным пальцами. Она вдруг удивилась тому, какие у него были длинные и густые ресницы. Его зеленовато-карие глаза были воспалены, как будто он не спал много дней. Наверное, он тоже страдал.
Она ненавидела его, ненавидела за то, что он вызывал у нее чувство жалости в тот момент, когда ей очень хотелось причинить ему такую же сильную боль, как та, какую он причинил сейчас ей.
– Ты любишь ее? – спросила она, делая над собой невероятное усилие. – Все дело в этом?
Он молчал.
Она вдруг ощутила торжество в своем раненом сердце. Да, сильно же он ее любит, если так долго молчит, прежде чем ответить.
– Да, можно так сказать, – ответил он, стараясь тщательнее подбирать слова. – Я не хочу произносить дешевых речей. Энни, я не хочу обижать или оскорблять тебя. Но дай мне сказать. В мире существуют один или два типа любви и разные оттенки чувств, которые лежат между ними.
– Я надеюсь, ты не собираешься говорить это Лорел, когда будешь делать ей предложение, – сказала она колко. – И я надеюсь, ты не будешь просить у меня благословения? Ты что, решил сделать Лорел одолжение?
– Разве ты не понимаешь, что все гораздо сложнее? Хотя, черт возьми, лучше, если бы все было проще. Мне бы хотелось сказать, что я хочу исполнить роль Джо Доброго Самаритянина, и потом позволить тебе меня отговорить.
– Ты хочешь, чтобы я тебя отговаривала? – Она пристально смотрела на него.
Он не ответил.
– Я не знаю, – сказал он. – Но я знаю, что мои чувства к тебе не изменились.
Энни изо всех сил старалась сдержать подкатившие слезы. Она подумала, что должна сказать ему о своих чувствах. Она должна молить его не делать этого. Но что-то сдерживало ее. Ей казалось, что рот у нее заклеен. Нет, она не могла сделать этого… просто не могла.
Была ли это гордость? Она не знала. Единственное, что она знала в этот момент, это то, что ненавидела человека, сидящего рядом с ней, ненавидела и в то же время любила его всем сердцем.
Энни увидела, что человек в ермолке начал плакать, а молодая сестра обняла его и начала чуть-чуть раскачивать, как бы баюкая. Наверное, у него умерла жена. Какая ужасная мысль! Она наблюдала за тем, как монахиня помогла рыдающему мужчине встать на ноги. Он чуть качнулся, и его ермолка съехала набок и болталась на заколке, которой она была прикреплена к его редким седым волосам. Когда он поднял руку, чтобы поправить ермолку, он выглядел очень смешно, потому что казалось, что он старается прикрепить голову к шапке. Она представила себе, как этот несчастный человек будет сегодня вечером один есть остатки еды, приготовленной его женой.
Энни стало жалко его и себя, но она знала, что наступил
– Иди, – сказала она ему бесстрастным голосом. – Иди к Лорел.
В тот же день Долли набрала номер отеля «Ланкастер» и слушала гудение и жужжание на линии, пока ее соединяли с номером в Париже. Было четыре часа дня, а во Франции десять, и Анри наверняка уже поужинал. Она была в офисе в здании компании Жирод, где чувствовала себя более уверенно, и… лучше владела собой, чем дома. И все же ей становилось плохо при мысли о том, что ее ждет.
Наконец раздались гудки, затем ответила телефонистка, соединившая ее с комнатой Анри. Она молила Бога, чтобы его не было дома. Ей вдруг очень захотелось оттянуть этот момент.
Но она знала, что и завтра, и послезавтра ее решение останется неизменным.
– Анри?
– О, дорогая, ты наверняка прочла мои мысли. Я не мог больше ждать. Я как раз собирался позвонить тебе.
Звук его голоса опьянил ее, будто она выпила шампанского на голодный желудок. Как могла она забыть воздействие его голоса на себя за те несколько часов, что они не разговаривали?
Долли начала сомневаться. Но потом она вспомнила то ощущение, которое испытала, держа ребенка на руках. Теплое прикосновение его тела на груди, крепкое пожатие его кулачка, обхватившего ее палец.
– Анри, я не могу. Я просто не могу этого сделать, – сказала она. Слезы потекли у нее по щекам так быстро, что она не успевала вытирать их платком. – Я стала двоюродной бабкой. У Лорел родился чудный ребенок. Можно даже сказать, что я на самом деле бабушка. Ведь даже Энни сказала об этом, подумала она. – Его зовут Адам… и он красавец, он самый красивый ребенок в этом полушарии. И я нужна Лорел и ребенку. И мне кажется, что он мне тоже нужен. Я умру в Париже от тоски по дому. И не убеждай меня, что это не так. Ведь ты тоже знаешь, что это так. И не говори мне, что я смогу ездить к моим девочкам и они смогут ездить ко мне, потому что это не одно и то же, и ты знаешь это. И кроме того, знаешь ли ты хоть одно место в Париже, где в воскресенье утром я могу купить теплые булочки «багель»? – Она замолчала, но не потому, что у нее больше нечего было сказать, а потому, что ее начали душить слезы.
В течение долгого времени ничего не было слышно, кроме шума помех.
Наконец Анри заговорил:
– Я только что вспомнил последние минуты нашей встречи в Гренаде, перед самым отлетом… и то, что мы так и не попрощались и не сказали друг другу ни слова. Возможно, мы тогда знали, что когда-нибудь наступит время сказать слова прощания.
Она улыбнулась сквозь слезы и удивилась той острой боли, которую испытывала. На ее сердце было столько рубцов, что совсем недавно ей казалось, что она не способна больше ощущать такую боль. Слава Богу, он все понял и не собирается бороться. На самом деле, он, должно быть, знал об этом еще вчера, когда она не ответила сразу и, наверное, готовил себя к этому. Ее охватило уныние, такое сильное, как полноводный ручей, стремящийся затопить берега. Разве есть в жизни большее счастье, чем провести остаток жизни рядом с Анри?!