Любовь сильнее меча
Шрифт:
— Вот и прекрасно. Я переоденусь, приведу себя в должный вид… Мне надо подумать. А гости пусть выпьют эля, которым так славятся ваши погреба — и мои рассказы на сытый желудок пойдут веселее…
— Пусть будет по-твоему, — согласился сенешаль и тут же предположил:
— Может, ты их вообще видеть не хочешь? Так ведь никто тебя не заставляет…
— Ну что ты, Бламур, — рассмеялся Ансеис. — Просто хочу предстать в должном виде, а не как мокрый гусенок. Да еще свербит одна мыслишка, надо для проверки посмотреть в графской библиотеке несколько книг. Но я быстро. Только, если не трудно, пошли ко мне кого-нибудь
— Сейчас принесут. Кликнуть слугу, чтобы посветил путь?
— Не надо, я сам, — сказал барон и уверенно двинулся в темноту коридора.
В этом замке он провел тридцать дней в сплошной ночи. К тому же, сенешаль знал, что маг отлично видит в темноте и в провожатых не нуждается.
— Бламур, — вдруг обернулся барон.
— Что, Ансеис? — с готовностью обернулся сенешаль.
— Не говори своим гостям обо мне. Что-то голова разболелась. Может, я не спущусь, а они будут ждать… Никому не говори, хорошо?
— Конечно, — пожал плечами Бламур.
Он привык доверять Ансеису, зная его, как честного отважного рыцаря и хорошего друга графа. А вот кто такие ирландские гости сенешалю неизвестно — вдруг барон, владеющий магией, не случайно в такую погоду оказался здесь? Надо и самому быть настороже, от второй чарки эля сегодня придется воздержаться.
Ансеис прочувствовал беспокойство сенешаля и послал в него успокаивающую волну. Вечно хмурый сэр Бламур был на самом деле добродушным и бесхитростным воином, на нем держалась не только — и не столько — оборона замка, но и все огромное хозяйство; молодой граф в детали не вникал. Незачем сенешалю лишних проблем: если незваные гости и несут угрозу, то сэру Бламуру с ней все равно не справится — не меч и умелая рука будут необходимы. Для этого он, старый маг Хамрай, и примчался сюда в непогоду, в час, когда женщина, с которой судьба подарила ему счастье познать чудо любви, лежит в муках.
Барон прошел в отведенные ему графом комнаты, запер за собой на щеколду дверь. Открыл тяжелый сундук, достал одежды, разложил на аккуратно заправленной постели — без него в комнату входила лишь служанка, боязливо смахивающая пыль и перестилающая камыш, чтобы все всегда было готово к приезду барона. Он медленно снял перевязь с мечом, распахнул промокший камзол. Руки двигались сами, без участия головы.
Что его встревожило, в конце концов? Почему он не с женой, когда появляется на свет его первенец? Первый ребенок! Хотя он живет на свете больше двух столетий, он и мечтать не мог об отцовстве — он, Хамрай, достигший пределов магической мощности…
И в тысячный раз вспоминаешь и проклинаешь все: Моонлав, Алвисида, Великую Потерю Памяти, о которой сейчас говорят как о чем-то далеком-далеком, нереальном, ушедшем в предания минувших лет. И никто уже не представляет себе ужас тех дней…
Хамрай (тогда его еще звали иначе — Динант, сын французского рыцаря Бильора-Высокого) сбежал из родного замка до Великой Потери Памяти с заезжим колдуном, невесть чем соблазнившим восьмилетнего мальчишку.
Хамрай не помнил уже почти никаких подробностей. Вообще все, что было до Великой Потери Памяти, подернуто странной дымкой — словно было во сне.
Что Хамрай отчетливо вспоминал, так это как он с одиннадцатью другими такими же мальчишками жил в
Он бежал, боясь преследования и превращения в какую-нибудь отвратительную тварь, вроде гадюки безрукой. Он заблудился в горах, чуть не умер с голоду, потом прибился к добрым людям. Приютившие мальчишку горцы оказались разбойниками — людьми грубыми и жестокими даже друг с другом. Они постоянно подшучивали над мальчишкой и зачастую эти забавы были для него очень болезненны…
Но среди них был колдун, не маг даже, а так на уровне деревенских знахарей — почувствовал способности мальчишки и как мог развивал их; если бы не он, Хамрай бы сразу ушел от разбойников.
Куда бы он ушел? В том возрасте не задумываются над вопросом «куда?», важно «зачем?». Или «от кого?»…
Хамрай жил с ночными повелителями горных троп почти три года, возмужал, огрубел… Хотел даже внешне походить на главаря.
Ансеис усмехнулся, вспомнив как долго потом отучался от идиотских привычек, что набрался от предводителя разбойников — человека сильного, жестокого и отчаянного, но недалекого и много о себе возомнившего.
Однажды разбойники решили взять штурмом горный городок, но кто-то заранее предупредил стражу и была устроена засада. Почти все нападавшие погибли, а оставшихся в живых солдаты искали по окрестностям и на главной площади сажали на кол. Хамрай единственный уцелел: раненый, голодный, с одним кинжалом в руках, в горах… Уцелел чудом…
Сколько чудесных спасений было в его жизни? Разве все вспомнишь, память — коварная подруга, подбрасывает тебе давно потерянные детали когда их не ждешь, а другие надежно скрывает под завесой забвения.
Но как он после встречи со снежным барсом едва дополз до входа в пещеру, где был оборудован чей-то дворец и дверь случайно (случайно ли?) оказалась заперта не до конца, он не забудет никогда в жизни. Никогда… Потому, что это оказалась пещера богини Моонлав, ее уединенное пристанище, она в нем даже и не жила почти.
Может, молодой колдун-недоучка, отлежавшись, и поспешил бы прочь от странного места, но Хамрай не мог уйти — огромный зал занимали книги. Книги, привезенные со всех сторон света, лежавшие стопками и даже сваленные в огромные кучи. Бесценное сокровище — как в прямом так и в переносном смысле.
А потом появилась в его жизни Моонлав. Богиня, вместе с четырьмя братьями родившаяся в хаосе Великой Потери Памяти.
Хамрай смутно помнил первую встречу, когда Моонлав застала его с раскрытым манускриптом в руках — все, что запомнилось, это страх. Но на ее вопросы отвечал безумно дерзко, поэтому, наверное, и остался жить. И служить ей. И даже написал для нее директорию Моонлав, где всячески прославлял ее и принижал Алвисида, которого Моонлав терпеть не могла.
Позже Хамрай стыдился своего опуса, но, слава Силам Космическим, никто не знал об его авторстве, и Хамрай перестал каждый раз вздрагивать и краснеть, едва услышав слова священного почти для всей Азии писания.