Любийца
Шрифт:
Утром следующего дня мы вылетели домой.
9
— Ну, как слетали, Наташа? — поинтересовалась Люба, пытливо глядя мне в глаза. Я знала, что она дружит с женой шефа, и сейчас, наверное, хотела уловить в моем поведении что-то такое, что могло бы дать почву для размышлений о верности мужа своей подруги — чтобы поделиться ими с последней.
— Нормально, — коротко ответила я.
— А как шеф? — не отставала она.
— Тоже нормально, — проговорила я и демонстративно
Люба обиженно хмыкнула и отвернулась.
Я дождалась, когда она выйдет из комнаты, и набрала номер больницы. На этот раз мне повезло: было не занято.
— Добрый день, — поздоровалась я и, не спуская глаз с двери, торопливо продолжила: — Я сестра пациента Бондарева. Вячеслава. Как он?
— Минутку, — послышался на том конце провода женский голос, потом шелест бумаги. — Э… так… вчера его перевели в общую палату.
Я чуть не подпрыгнула от радости на своем крутящемся компьютерном стуле.
— И… к нему уже можно?
— Можно, девушка. Он в восьмой.
— А когда у вас часы для посещения?
— С пяти до семи, ежедневно.
Я хотела еще спросить, что ему можно принести из продуктов, но дверь открылась, и вошел Виктор.
— Большое спасибо, — быстро проговорила я, положила трубку и вопросительно взглянула на шефа.
— Наташа, переведи это и отправь по «электронке» нашему общему другу Мустафе, — он подал мне лист бумаги, задержался. — А чё это ты цветешь, как майская роза?
«Вот черт, неужели по мне все видно?»
Я смущенно кашлянула, постаралась придать лицу обычное выражение и, указывая на листок, спросила:
— Это срочно?
— Чем скорее, тем лучше, — ответил он и вышел.
Я, конечно, все перевела и отправила в «Туранлар», но мысли мои были уже далеко от всех этих деревообрабатывающих станков, накладных и счетов-фактур. Я вдруг очень отчетливо представила себе, как вспыхнут радостью глаза мента, когда он увидит меня входящей в его палату.
А потом меня охватили сомнения. «Ну, кто тебе сказал, что ему это нужно?» — спросил меня внутренний голос. Они, эти голоса, как известно, хоть и говорят часто дельные вещи, но делают это в весьма неприятной манере. Увы, заткнуть его не было ни малейшей возможности. «Ты уверена, что о нем действительно некому позаботиться? — продолжал этот сволочной голос. — Что у него нет жены? Или девушки?»
В конце концов, я решила, что ни Вячеслава, ни меня этот визит ни к чему обязывать не будет. Мало ли кого навещают в больнице! Коллег, соседей, дальних родственников, случайных знакомых, и вообще… «И вообще конституция не запрещает гражданам посещать в медучреждениях других граждан, — сказала я. — Съел?»
На это голос уже ничего не мог ответить.
Виктор слинял с работы где-то в начале шестого. Я деликатно выждала десять минут, подошла к окну и удостоверилась, что его синий «ниссан» действительно отсутствует. Ну, вот, имею полное право уйти пораньше: сколько раз
Сдав пальто и получив изрядно поношенный халат, я поднялась на третий этаж. Где восьмая палата? Я двинулась по коридору, читая на дверях коричневые цифры в пластмассовых белых ромбиках: «1», «3», «5», «7».
Так, теперь поворачиваем на противоположную сторону коридора, где четные номера, и…
«Что это я такое затеяла?!» — с запоздалым ужасом подумала я, постучала в номер «8» — мужская же, надо полагать, палата! — и, услышав «да!», нырнула в помещение, как в холодную прорубь.
Вдоль стен стояли четыре койки. На одной лежал пожилой человек с желтым, изборожденным глубокими морщинами лицом, другая была пуста, у третьей, спиной к двери сидела и тихо разговаривала с кем-то молодая женщина. Мое сердце екнуло. Но в следующий момент я увидела на угловой кровати того, кто был мне нужен. Хотя мент лежал вполоборота к стене, я узнала его по короткой прическе и квадратному затылку.
— Слава!
Не знаю, как это вырвалось у меня вместо «Вячеслав», но, как известно, вылетевшее слово имеет свойство обратно не возвращаться. Он повернулся, его глаза удивленно расширились.
Мои, наверное, тоже: так сильны были перемены, произошедшие в ладном гаишнике, что остановил меня тогда на дороге. Его лицо приобрело болезненный пепельно-серый оттенок, он сильно похудел, щеки впали и заросли многодневной щетиной. Под белой рубахой виднелся широкий бинт, наискось перепоясывавший грудь, словно пулеметная лента у матроса из революционных времен.
— Вы?! — выдохнул он.
Я шагнула к его кровати. Он попытался приподняться, опираясь на локоть, но локоть подломился, и Вячеслав упал обратно на подушку.
— Наташа…
«Откуда он знает мое имя?» — с изумлением подумала я. Ах, да, тогда на дороге, заглянув в мои документы, он обозвал меня «гражданкой Натальей Уличевой». Оказывается, не забыл…
Я придвинула к кровати стул, села, поставив рядом пакет с покупками. От волнения я даже забыла поздороваться и выпалила:
— Как ты?
Более глупый вопрос трудно было придумать: по нему и так было видно — как. Но он не ответил, а просто впился в меня воспаленным взглядом нездорового, очень нездорового человека. Его сухие потрескавшиеся губы сложились в улыбку — слабую и недоверчивую. И еще мне показалась, что в ней промелькнула искренняя радость.