Любийца
Шрифт:
— Знаете что? — вдруг сказал он. — Боюсь, в таком состоянии вы далеко не уедете. Не стоит испытывать судьбу. Садитесь в мою машину, я отвезу вас домой.
Я нашла в джинсах платок, вытерла слезы и покорно пошла к «девятке», в которой громко шипела, трещала и разговаривала сама с собой рация. Мент последовал за мной, но остановился на полпути.
— А ваша машина?
Я безразлично повела плечом.
Он подумал немного и заявил:
— Знаете, сделаем так: я сейчас поставлю ее на заправку,
Мне было все равно. Я даже не удивилась тому, что в обязанности гаишников стала входить транспортировка «на дом» машин нарушителей.
— Ключи там? — осведомился мент.
Я кивнула. Он залез в мою машину, и она слегка просела под его весом. Напоследок мужчина еще раз посмотрел на меня, умело вырулил на проезжую часть и рванул с места.
«И правда, Безумный Макс», — подумала я.
Я знала ту заправку. В далеком счастливом прошлом мы с Вадимом нередко заливали там бензин в наш «гольф». Когда Санька был маленький, он неизменно советовал: «Пап, ты только побольше лей, чтобы надолго хватило!». Когда стал постарше, внимательно смотрел на мелькающие цифры табло бензоколонки. Мы переглядывались с Вадимом и улыбались.
Теперь Саньки нет… Вадима нет… Ничего нет…
Я опять заплакала, но тут же спохватилась и принялась платком гасить свои слезы, как пожарный гасит начинающийся пожар, не давая ему разгореться вовсю.
2
По пути домой он молчал, а я, безучастно глядя на мелькавшие за окном опостылевшие картинки, думала: зачем он везет меня туда, откуда я только что сбежала? Туда, где все напоминает о том, что уже никогда не вернется? Как дожить до ночи? И как прожить следующий день? А потом еще один? И еще… и еще. Зачем он остановил меня?
Он свернул в переулок и, умело лавируя между запаркованными машинами, подъехал к нашему дому.
— Здесь?
Я кивнула.
Мент вышел из машины, зашел на мою сторону, распахнул дверцу.
Я вылезла, чувствуя, что ноги держат меня как-то не совсем надежно. Я сделала шаг к подъезду, покачнулась и ухватилась за его руку. Если мент и хотел уехать сразу, то теперь уже не мог не помочь беспомощной женщине.
— Я доведу вас до квартиры, — пробормотал он. — Какой код?
— Триста десять.
Мужчина ткнул пальцем в кнопки, замок двери щелкнул. Мент потянул меня за собой. Неуверенно переставляя непослушные ноги, я вошла в подъезд. Если некий любопытствующий сосед наблюдал за нами через щелку в занавеске, он мог решить, что непривычно галантный милиционер доставил домой нетрезвую даму.
Мы поднялись на лифте на четвертый этаж. Стоя перед дверью квартиры, я достала из кармана ключ. Рука дрожала, и он мягко забрал его у меня. Сам открыл дверь и отступил, пропуская
Я вошла. Квартира дохнула на меня одиночеством и болью. Если бы хоть собака или кошка… но у Саньки была аллергия на шерсть, и мы с Вадимом не стали рисковать.
Мент нерешительно переступил с ноги на ногу.
— Ну… я пойду?
Я не ответила. Что он хотел — чтобы я предложила ему остаться?
— Надеюсь… с вами все будет в порядке?
Не надейся. Со мной уже никогда не будет в порядке. Ничего и никогда в порядке уже не будет. Ничего и никогда…
Он все не уходил.
— А вечером я пригоню вам машину.
Я равнодушно кивнула. Зачем мне машина? Куда теперь на ней ехать? И с кем?
Он потоптался еще с полминуты, вроде бы хотел сказать что-то еще, но передумал и, наконец, неловко повернувшись, вышел. Я услышала, как на площадке хлопнули створки лифта, и мент поехал вниз.
Я сбросила кроссовки, даже не расшнуровывая их, прошла в комнату и упала на диван. Не знаю, сколько я пролежала так, уткнувшись в подушку и пребывая в неком безмысленном ступоре. Не бессмысленном, а именно безмысленном.
Потом мысли стали возвращаться. Злые колючие мысли.
Они заставили меня жить дальше — будто моя жизнь представляет особую ценность для общества. Как будто я незаменимый ученый, или певица с вокальным диапазоном в пять октав, или поэтесса, подарившая миру кучу нетленных стихов. Они не знают, что будет там, но почему-то уверены, что здесь лучше! Да кто они такие, чтобы решать за меня, с ихней вонючей трогательной заботой?! Они что, не понимают, что иногда жить становится больно — до невыносимости! И эта совсем другая боль, страшнее физической — с той бороться легче.
Олицетворением их стал этот мент с голубыми глазами.
Которого поставили ловить бандитов и охранять покой граждан. Хотя нет, он же гаишник. Но все равно, его вовсе не просили вмешиваться в личную жизнь кого бы то ни было…
Мысли постепенно притуплялись до безразличия и уходили. Какое-то время я висела между сумеречным бодрствованием и полусном, потом провалилась в некий анабиоз.
Не знаю, сколько я пребывала в этом состоянии, но когда очнулась, короткий осенний день уже угасал.
Я поднялась с дивана. Голова была тяжелая, словно я накурилась до одури или перепила. Наверное, давление. А ведь еще совсем недавно я и понятия не имела, что это такое!
Я прошла на кухню. Открыла банку «Нескафе», всыпала в стакан две ложечки, подогрела воду — все механически бездумно, как робот, выполняющий заданную программу. Хорошо было бы влить в себя чего-нибудь покрепче, чтобы вновь отключиться, на этот раз до утра, но остатки коньяка я допила пару дней назад, а идти в магазин была сейчас не в состоянии.