Люби меня
Шрифт:
— Всего пятнадцать тысяч, приятель. Я знаю, что у тебя они есть.
— Я не должен платить по её долгам.
Горло сжимается, когда я говорю это, но это правда. Мне потребовалось более двух десятилетий, чтобы прийти к этому осознанию, но всё же.
— Чёрт, Вон. Не заставляй меня делать это.
— Я ничего не заставляю тебя делать.
Он вынимает зубочистку изо рта и качает головой.
— Две недели.
Прошёл уже месяц с тех пор, как здесь был Грязь. Я удивлен, что Пити так долго не приходил.
— Не продлевай её срок из-за меня. Я тебе ни хрена не заплачу.
Положив
— Ты действительно хладнокровный ублюдок, не так ли?
Вместо того чтобы удостоить его ответом, я прищуриваюсь. Он кивает и выходит. Как только я слышу, что дверь на уровне улицы закрывается, я поворачиваюсь и обхватываю лицо Рейн обеими руками.
— Ты в порядке?
— Да, да. Думаю, что так.
У меня пересыхает в горле, и я притягиваю её к себе.
— Мне очень жаль. Чёрт, прости меня, детка. Это ни хрена не должно тебя касаться.
Легкая дрожь пробегает по её телу, но она держится изо всех сил. Я жду, когда Рейн спросит, и раздумываю, что ответить.
— Что происходит, Вон?
Она не дает мне много времени на обдумывание, поэтому я просто выплескиваю всю правду.
— Моя мать должна Пити деньги. А Пити не любит, когда его кидают и обманывают. Например, если ты не заплатишь, то быстро станешь мёртвым.
— За что она должна ему деньги?
— Наркотики. Наверное, метамфетамин.
Я слышу вздох, прежде чем она пытается скрыть его, прочищая горло. Рейн поднимает голову и кладёт руку мне на щёку.
— У меня есть кое-какие сбережения. Не вся сумма, но я уверена, что могла бы попросить недостающую у своих родителей.
Моя челюсть отваливается, отчасти чтобы ответить, но в основном потому, что я поражен этой самоотверженной женщиной, которая дала мне так много за эти месяцы, что я её знаю, больше, чем я когда-либо предполагал.
— Я люблю тебя. И мне нравится, что это первое, о чём ты думаешь. Но нет.
— Но откуда ты возьмешь их?
— Что? Деньги?
— Я не хочу совать нос в чужие дела, но я вроде как предположила, что раз ты так рос… прости. Это было груб, — Рейн думает, что я на мели. Не знаю, обидеться мне или растрогаться, что она всё ещё со мной, считая меня бедным.
— Ты очаровательна, — я хватаю её за руку и веду на кухню, где она садится за стол. Я беру пиво и прислоняюсь к холодильнику. — Хочешь одно?
— Нет.
Для женщины, которой только что приставили нож к горлу, она удивительно спокойна. Я вырос в этом мире, но с восемнадцати лет отошёл от этого дерьма. Рейн никогда этого не видела, но умудряется сохранять хладнокровие. Впечатляюще.
— У меня столько денег, что я не знаю, что с ними делать, дорогая.
Её глаза расширяются, а затем она хмурится. Путаница вполне ожидаема, поскольку я живу в дерьмовой дыре и езжу на старой развалюхе. Но я не вижу необходимости покупать новый грузовик, когда тот, что у меня есть, всё ещё работает нормально. А это место — всего лишь временное. Мне много не нужно, поэтому я не вижу причин покупать дом побольше.
— Люди платят большие деньги за то, чтобы я делал им татуировки. Кроме того, я всегда клялся себе, что никогда не окажусь в положении голодного или бездомного, поэтому я склонен быть более экономным, чем большинство
— О, ладно. Тогда ты можешь отдать ему деньги.
— Могу. Но я не собираюсь этого делать.
— Что? — она повышает голос. — Но ты только что сказал, что они убьют её, если не заплатить.
Прежде чем сказать ей что-то ещё, я задаю ей вопрос.
— Ты когда-нибудь думала о том, почему я знаю таких людей, как те парни, которые были здесь сегодня? Или тех парней, которые были здесь в прошлом месяце? Или почему я должен был красть еду в детстве?
— Я не пытаюсь осуждать тебя, но ты сказал, что вырос в Долине, так что я просто предположила…
— Ты права. Мы все выросли в одном квартале: Грязь, или Ленни — это его настоящее имя — Пити и я. Мы понимали, каково это — бороться за выживание и быть голодными. Мы помогали друг другу, когда нам приходилось спать на улице, пока наши матери кололись или занимались проституцией.
Пока я говорю, её лицо бледнеет, а глаза становятся влажными.
— Они оба, Грязь и Пити, с двенадцати лет принимали и продавали наркотики. Я держался подальше от этого дерьма, потому что, хоть и знал, что мусор, я понимал, что хочу выбраться оттуда. К тому же я был слишком занят поисками пищи, чтобы тратить время на наркотики. Моя мать не очень хороший человек, Рейн. Она мерзкая, бесчувственная, холодная и жестокая женщина.
— Мне очень жаль.
Я делаю глоток пива и начинаю сдирать этикетку.
— Чёрт возьми, детка. Она сидела и смотрела каждый раз, когда отчим выбивал из меня дерьмо. Ни разу она не попыталась остановить его. Именно она запирала меня в шкафу, чтобы не слышать, как я плачу после того, как он сломает мне ещё один палец.
— О, боже, Вон, — шепчет она так тихо, что я едва слышу.
— Не знаю, как я выжил, но я выжил. Я хотел выбраться оттуда, и я хотел чего-то лучшего. Каждое чёртово утро я просыпался и молился, чтобы в этот день мама сказала мне, что любит меня. Что, может быть, она заступится за меня. Я перепробовал всё. Когда отчим обращал на неё свой гнев, я боролся за неё. Я сражался за неё! — я выкрикиваю последнюю фразу и швыряю бутылку пива через всю комнату. — Чёрт, — я прижимаю кулаки к глазам.
— Вон… — дрожащий голос Рейн заставляет меня опустить руки.
— Моя мама была без сознания, а он… — я сглатываю грёбаный комок в горле. — Я видел, как он воткнул иглу себе в руку. В этом не было ничего нового для меня, но я ждал, когда он тоже отключится, чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь в кладовке. Я умирал с голоду. Это заняло всего несколько секунд после того, как отчим ввёл себе наркотик, прежде чем он начал биться в конвульсиях.
Она встаёт и хватает меня за руки.
— О, Боже.
— Я вошёл в гостиную, встал над ним и стал смотреть, — моё сердце колотится, а руки дрожат. Воспоминания, чертовы кошмары — они начинают обвиваться вокруг моего горла так же туго, как мой отчим душил меня. — Вместе с кровью из носа и пеной изо рта я видел, как из него вытекает жизнь. Я даже не позвонил в полицию. Я просто пошёл в свою комнату, забрался под простыню и стал ждать. Притворился, что сплю.
— Это, должно быть, было ужасно.
Смех, который выходит из меня, больше похож на плач.