Лю
Шрифт:
— Она покончила жизнь самоубийством! — заявила я.
— Ее убили! — ответил он. — У нее были длинные руки, но все-таки не настолько, чтобы умудриться воткнуть себе нож в спину, хотя это был нож мясника, длиной пятьдесят сантиметров.
— Почему же ее убили? — в ужасе воскликнула я.
— Тише! — прошептал он.
Он бросил косой взгляд в сторону закрученных кверху огромных черных усов месье Бюитони, стоящего в белом переднике в глубине ресторана за барной стойкой.
— Тише! — повторил он. — Не забывайте, что мы в пиццерии.
Понизив тон, я переспросила:
—
— Я вам сказал, что она слишком много знала и играла с огнем. Это была девчонка, ей только исполнилось двадцать два года! Не предупредив меня, так как в то время мы расстались, она решила шантажировать мэра, с которым у нее была интимная связь.
— А что она знала? — спросила я.
Он еще больше понизил тон. И снова, бросив взгляд на усы месье Бюитони, прошептал:
— Она прекрасно знала, что «Коммюник и Ко» и все ее дочерние филиалы — это фирмы-такси!
Тут я разразилась хохотом и залпом опустошила стакан «Лакрима-Кристи». Как я и подумала с самого начала, этот тип был чокнутым.
— «Коммюник и Ко», — иронически бросила я, — не имеет ничего общего с голубыми такси и никогда даже близко не был транспортной фирмой.
— Все зависит от того, что перевозишь, — загадочно произнес он.
— «Коммюник и Ко» принадлежит миру кино, — решительно заявила я, — это «фирма-экран». В этот момент мы снимаем фильм в Руанде!
— «Фирма-экран» или «фирма-такси» это одно и то же. Это фирмы-призраки, служащие для тайной транспортировки в налоговый рай оккультных комиссионных, которые мэр собирает в свой карман и для своей партии!
— Как, — воскликнула я, — значит, я всего лишь паяц, марионетка, пешка?!
— Подставное лицо, — уточнил он.
— Подонки! — заорала я, стуча своим маленьким кулаком по столу и опрокинув стакан с «Лакрима-Кристи» на таглиателли карбонара.
— Заткнись! — прошептал он, затыкая мне рот. — Здесь у них прачечная.
— Это не прачечная, — возразила я, — это пиццерия.
— В этом перевернутом мире, — нанес он удар, — где все концептуальные кошки серы, сортиры служат светильниками, а пиццерии — прачечными.
Тогда я, как знаток картезианства, возразила, что невозможно, чтобы прачечная, которая не была рестораном, оказалась пиццерией, которая и была ею.
— Это доказывает, — сразу вступил в спор со мной он, — глупая сбрендившая потаскушка, что вы не знаете, что пиццерия есть прачечная… или, другими словами, стиральная машина! Но нам нужно вести себя тише, так как за нами наблюдает служащий прачечной, — добавил он, подбородком кивая на усы месье Бюитони.
Эти слова «прачечная» и «стиральная машина» напомнили мне разговор, который записал Дик и в котором эти слова уже употреблялись мэром и его казначеем…
— Тогда, — заинтриговавшись, спросила я, — объясните, как можно отмыть грязное белье в печи для пиццы?
— Отмывают не грязное белье, а грязные деньги. Большая часть комиссионных, которые получают мэр и его приспешники, не считая других тайных источников кое-кого из его компаньонов, как, к примеру, ПГД «Коки и Ко», поставляются им наличными в строжайшем секрете. Эти наличные нужно каким-то образом оправдать, а для этого
— Но они ненормальные, это же многократно увеличивает их налоги! — воскликнула я.
По взгляду, который бросил на меня месье Делли, я поняла, что он считает меня набитой дурой.
Нравоучительным тоном он изрек:
— Они готовы потерять до пятидесяти процентов своих грязных денег, чтобы иметь чистые.
— Я лично по такому тарифу никогда бы не стала отмываться.
Поскольку мы пили кофе, я добавила:
— Но все это абсолютно противоречит настоящей идее социализма, согласно которой (я открыла эго недавно) все, что не имеет цены, становится на вес золота. И если то, что вы говорите, правда, то существует другая форма социализма, согласно которой все, что имеет большую цену (грязные деньги), превращается в дешевку (чистые деньги)!
— Но эти нечестные деньги, превращенные таким образом в честные деньги, даже в небольших количествах реинвестируются в честные предприятия, к примеру, в недвижимость, чтобы приносить большую честную прибыль, и мы опять возвращаемся к исходной точке.
— Значит, социализм — это деньги и только деньги, а так как деньги — это капитализм, то капитализм — это социализм. Почему же Берлин пересечен железным занавесом, отделяющим Восток от Запада?
— Я говорил и повторяю, что мы находимся в концептуальной темноте, где, как утверждал Гегель, все кошки серы. Восток это Запад, социализм это капитализм, искусство это свинство, как пиццерии это прачечные.
Внезапно он стащил у меня с носа очки и сказал:
— Посмотрите на эту скатерть, какого цвета на ней квадраты?
— Красные, — ответила я.
— А теперь какого они цвета? — спросил он, снова надев мне очки.
— Красные!
Тут он совсем растерялся. Он сконфуженно втянул голову в плечи, сделал усилие над собой (он явно находил меня круглой дурой) и добавил:
— Нет, вы видите концепцию красного, потому что знаете, что они красные, но когда вы глядите на них сквозь свои черные стекла, то какими их видите?
— Черными, — ответила я. — Но это потому, что я знаю, что мои стекла черные?
— Оставим в покое метафизику, мы говорим о политике! Они черные, потому что стекла черные, а не потому что ты знаешь, что они черные! Точно так же театральная труппа показывает нам мир через стекла, которые Власть деформирует и красит на свой вкус, заставляя нас видеть то, что она желает, чтобы мы видели! Кант сравнивал человеческий разум и его структуры с парой очков, которые, будучи красными, все показывают нам в красном, а будучи синими — в синем. Разум Государства в нашем мозгу подменился человеческим разумом!