Лунный удар
Шрифт:
Галузин к просьбе пообщаться с братом отнесся благосклонно, ибо знал, что будет к беседе и плов с гусятиной и коньячок. Любил поесть на халяву, хотя никогда бы в этом не признался.
Придя по-обыкновению пораньше, он успел и принять и вкусить, когда раздался звонок в дверь, и в дешевой синтетической куртке появился Алик. Такую куртку в дорогом городе, где даже школьницы носили кожаные плащи, имел он один, и сердце Натальи жалостливо, по-бабьи, сжалось.
Галузин щедро плеснул хозяйского коньяку себе и чуть менее щедро Алику. Тот
— Ты ему не наливай больше, а то алкашом станет, — сказала Наташа в сердцах, и рука Флорова замерла на полпути, а потом он взял кусок поменьше, а не тот, который хотел. Тот взял Галузин.
— Как скажешь, хозяйка, — Галузин еще более щедро плеснул себе, выпил и со вкусом продолжал начатый бесконечный рассказ. — Привезли тут одного, уксус выпил. Вместо трахей одно сопли. Выжил подлец, даже трубки не пришлось ставить. Инвалидом будет.
Сказано было так смачно, главное вовремя — Алик как раз тщился проглотить первый кусок — и Флоров не замедлил поперхнуться.
— Чего ты на плов накинулся? — Возмутилась сестра. — Голодный что ли? Ты умного человека лучше послушай. А ты ешь, Гена, я тебе еще положу. И сервелатику порежу.
— Режь, — милостиво разрешил Галузин.
Так как рюмку у Алика предусмотрительно забрали, то доктор опять налил себе одному и откушал.
— Ну, я вас оставлю, поговорите себе, — заторопилась Наталья и тактично вышла.
— Ну, какие твои проблемы? — Поинтересовался Галузин.
Алик ответил, что, в общем-то, никаких.
— Сердце не беспокоит? У тебя вдавленная грудная клетка, что ведет к недоразвитию правого желудочка сердца. Аномалия ерундовая, с такой до восьмидесяти живут.
— Я согласен до восьмидесяти.
— Ты с такими делами не шути, — сразу посерьезнел Галузин. — Инфаркт и все. Тебе сколько лет? Одного такого на днях привезли, все ребра ему переломали, но так и не откачали. Аж сердце ему порвали.
Ненавижу врачей, подумал Алик. Особенно, реаниматоров.
— Кошмары не мучают?
— Кошмары нет.
— А что мучает? Бабы снятся?
Алик признался, что да. Даже во сне от них спасения нет. Стыдно белье в прачечную относить — ей богу, а стирать самому лень.
— Понятное дело-синдром неутоленного сексуального желания. Бабу тебе надо. Я тебе потом скажу названия надежных контрацептивов. В случае чего, если что подцепишь непотребное, попринимаешь трихонопол.
Хорошо специалистам, никаких проблем, подумал Алик.
— Войну во сне не видишь?
— Какую войну? — Опешил Алик.
— Атомную. Нет? А повторяющиеся, навязчивые сновидения?
Разговаривая, Галузин поглощал безмерное количество пищи и питья. Потом внезапно поумерил свой пыл и сказал:
— Не займешь стольник по-свойски?
У Алика столько не было, и Галузин удовлетворился пятидесятью. Ведь не отдаст, с тоской подумал Алик. Можно было на диск «Пентхауза» разориться. Своих девочек нет, так хоть на чужих полюбоваться.
— Ну, как у
— Замечательные у нас дела, — ответил за обоих Галузин, хотя Алик с ним был не согласен. — Хорошая специальность у твоего брательника, не то, что у нас, докторов, сплошные нервы.
— Но вам хоть деньги хорошие платят, — осмелился возразить Флоров.
— Деньги — не главное, — нравоучительно и, главное, веря самому себе, сказал Галузин. — Чего-то мы заболтались, а ведь хорошо сидели. Ставь, Наталья, свою тефаль. С тортиком чайку попьем, оченно я твою выпечку люблю, мать твою так.
Наталья сделала вид, что не заметила его грязной брани, а так как мат слышали дети, то и дело выбегающие на кухню, и, почувствовав потребность кому-то сделать замечание, все свое вспыхнувшее раздражение вылила на брата.
— А ты не засиживайся, — напустилась она на Алика. — Иди домой. Тебе засветло надо успеть.
В прихожке он шепнула ему:
— Ну, как тебе Гена?
— А чего он матом ругается?
— Много ты понимаешь! Знаешь, у него работа какая нервная! Давай иди! Ты ногтя его не стоишь.
Не успел Алик выйти в подъезд, как услышал, как Галузин просит у сестры пару сотен взаймы. И ей не отдаст, подумал Алик.
Он вышел на улицу, задержав шаг у новенькой иномарки Галузина. «Пионер» внутри съемной панелью дразнится, даже музыку не выключил, гадский папа, и еще совести хватает полтинники стрелять. Реаниматор, туда его так.
Флоров перевел взгляд со сверкающей машины на свои прохудившиеся башмаки, альтернативы которым не наблюдалось, по-крайней мере, еще на пару сезонов и подумал:
— Деньги, конечно, не главное, но не до такой же степени!
И глаз у доктора оказался плохой, потому что, придя от него, Алик в ту же ночь увидел такой сон, хотя еще и не навязчивый, но уж и нормальным его назвать было никак нельзя.
Начиналось все замечательно. Посмотрев на сон грядущий постановку по телевизору и поддев исподнее, еще отцовское, пятьдесят какого — то года, производство Китай, еще Мао был жив и Гоминьдан — вот это качество, ничего вы не понимаете в исподнем, в хорошем исподнем, в настоящем исподнем, с ворсом вовнутрь, с пуговками наружу — улегся он спать в той комнатенке, что окнами выходила на Столичный проспект.
Заснуть надо было торопиться, не ровен час — полпервого, пойдут автобусы с докерами со второй смены, тогда точно заснешь. Но только после того, как пройдет последний транспорт.
За окном шумел тополь, что, уезжая, воткнула тонким прутиком в землю лет надцать назад одна из жилиц, приговаривая, что будет, мол, обо мне память — и шутка удалась, вымахал тополище аж с две пятиэтажки, грозя погребсти под собой весь дом, а, летом нещадно затапливая квартиры и улицы душным пухом, зудели за тонкой сеткой комары, и постепенно все эти звуки перешли в новое качество, а именно в дробный стук копыт и скрип широченных грубых рессор.