Лунный удар
Шрифт:
Алик понял, что дискет ему не видеть, к гадалке не ходи. Дело даже не в том, что там имеются какие-то секреты, не захотят эти друзья еще раз кататься из-за него, выкинут их в мусорное ведро-всего и делов.
Ему ничего не оставалось, как смириться и послать мысленный вопль, ведь работу придется начинать с нуля.
Опер опять заулыбался, как ни в чем не бывало, хлопнул по плечу и, обозвав напоследок братаном, укатил. Алик заметил в машине постороннюю девицу и ругнулся им вослед:
— Баб понасажали, ментура! — а потом долго боялся, что его услышали и сейчас вернутся.
Чтоб
Ну и писал же покойный, ей Богу. Не понять даже на каком языке: то ли русский, то ли хинди. Да и пирожки, похоже, туда же заворачивал.
Был там еще обширных размеров чужой скоросшиватель, видно прихваченный в спешке из ментовки, порыжевший от сырости и озаглавленный "Уголовное дело гражданина Семизадова П.И". Судя по дате, оно было заведено еще до русско-турецкой кампании.
Папка была облеплена многочисленными пакетиками из-под разового чая, колбасными шкурками, ссохшимися хлебными корками — видно, ее длительное время использовали вместо мусорного ведра.
"Да они и не работали с его бумагами", — понял Алик. Им нужны были только дискеты, они их и забрали. Но зачем?
Вкупе со стертыми файлами в Сашкином компьютере вырисовывалась зловещая последовательность, но дальше Алик развивать ее не стал. Не его это дело, а дело правоохранительных и компетентных в некотором роде органов. А органы, видишь ли, с бабами разъезжают.
"Интересно, сколько им за диски заплатили?" — подумал Алик и тут же одернул себя.
И это не его дело. За такие вопросы одними «ласками» со стороны вахты не отделаешься.
Когда он нес ящик к мусорному контейнеру, ему казалось, что он несет похоронную урну. Мысль так выбила его из колеи, что он не заметил, как мужчина, сидевший в машине чуть поодаль, навел на него датчик с погасшим светодиодом.
Он не удивился.
Дверь комнаты была приоткрыта, а на ручке висела знакомая табличка. Почему-то он был уверен, что именно так и будет. Он вошел в комнату и столкнулся с пурпурным зраком, горящим на экране.
Кто-то явно хотел, чтобы он сошел с ума. Или уволился. Шиш вам. Если кто-то надеется посадить блатного на его клетку, то глубоко ошибается. Он за нее отпуск свой угробил, являясь Семенюк целый месяц как на работу, пока не добил-таки железную нормировщицу, и без боя свое место не уступит.
От внезапно зазвонившего телефона он аж подскочил на месте.
— Приветствую, — сказал Дегенерат, как всегда вторую половину слова превращая в непрожеванную кашу. — Задание по новой программе получил? Время тебе месяц.
— Помощника бы, — попросил Алик. — Напарника теперь у меня нет.
— Радуйся, денег больше получишь, — Дегенерат забулькал, изображая смех. — Запомни, месяц. Не сделаешь, уволю.
"Да все я сделаю", — подумал Алик. — "Только дайте мне спокойно работать и отдыхать. Выспаться, наконец, дайте".
Г
ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕНИЯ 1872 ГОДА. ПРОДОЛЖЕНИЕ
Могилу рыли при помощи чебаки. Чебака представляла собой трехметровую жердь с насаженным на конце топорным лезвием. В яму, уже немного углубленную лопатами, спрыгнул Аксак и взялся направлять чебаку. Около десятка мужчин в тюбетейках, столпившихся по краям ямы, взялись за жердь и стали ритмично поднимать и опускать. Дело пошло споро, и яма росла на глазах.
— Аксак лучше всех могилу роет, — уважительно заметил кто-то.
Внезапно тишину погоста нарушил истошный вопль. Какая-то женщина билась у ворот, где несколько мужчин преградили ей путь.
— Мать это ейная. Фатьмы, стало быть, — горестно вздохнул Семен. — Царствие ей небесное. Какая красавица была.
— А что ее не пускают? — спросил Флоров.
— Женщинам не положено. Бог ихний запрещает.
— Экая дикость, прости меня Господи.
Было видно, как бедная женщина о чем-то спорит с муллой, причем он довольно резко отмахнулся от нее и отошел. Флоров велел вознице узнать, в чем там дело.
Тот подошел к кучке мужиков, пошептался, потом вернулся.
— Баба совсем с ума с горя сошла, — сообщил он. — Говорит, жива ее Фатьма.
— Как жива? — не понял Флоров. — Я сам видел, как ее молнией вдарило.
— Вдарило то вдарило, но она как бы не померла. Спит навроде, а проснуться не может.
— Постой-ка, братец, — загорелся Флоров безумной надеждой. — Я ведь слышал подобную историю, когда при посредстве небесного электричества человек не погибает сразу, а впадает в некую спячку, навроде медведя из берлоги. Помню, был такой случай в газетах описан, когда в англицком городе Лондоне молния ударила аккурат в господ, занимающихся исконно национальной забавой под названием футс-болл.
Всех откачали, а один, называемый воротарь, навроде помер. И только когда его резать начали, ожил.
— И что? — заинтересовавшись, спросил Семен.
— Поздно. Доктор-то ему уже сердце успел порезать, — Флоров оглядел зияющую могилу и проговорил. — Как бы и в этот раз поздно не было.
— Барин, что это вы задумали? — насторожился Семен. — Мало ли что в газетах аглицких пишут, у нас, слава Богу, Рассея.
Тут они заметили, что в могиле, достигшей уже изрядной глубины, выдалбливают сбоку узкую щель. Все это смотрелось зловеще. Отдыхающий от выполненной нелегкой работы, Аксак пояснил, что туда положат бренное тело несчастной Фатьмы и, перед тем как завалить более чем двумя метрами тяжелой земли, наглухо прикроют толстенными дубовыми досками.
— Гроб-то не будет, — сказал Аксак. — Только саван, который уже внизу освободят, чтобы Фатьма могла подняться и сесть.
От мысли, что несчастная будет покоиться даже не в рыхлой земле, а в узкой щели, выдолбленной в твердой как камень почве, мороз продирал по коже.
Семен перекрестился.
— Я хочу посмотреть на нее, — твердо заявил Флоров.
— Не надо смотреть, господин, — сказал Аксак. — Мулла уже сказал той женщине, раз Всевышний забрал, значит, такова его воля, хвала ему.