Лунные дни
Шрифт:
Он так стремительно метнулся из кухни, что Миле на миг показалось - ее просто снесут с дороги. Разминулись на миллиметр. Через мгновение Глеб уже вылетел из комнаты со своей сумкой, наспех застегнутый ее замок прищемил торчащий край какой-то одежды. Резко повернул ручку и от души грохнул дверью. Металлический звон пошел по всему подъезду.
– Ну и проваливай, - напутствовала Мила негромко. Подумала и закрыла дверь еще на один замок. Потом проверила окна - слава богу, стекла этот псих не разбил.
Да, недолго же ее поохраняли!
Нет, Миле не приснился кошмар, который преследовал Глеба. Или новая идея для книги - она специально держала возле кровати блокнот с ручкой для записи снов, пока те еще не растаяли в трезвом воздухе утра.
Просто в ее недолгом сне наконец сложился паззл, кусочек которого никак не находился наяву. Встал на место, и картинка получилась яркая, полная. Понятная. Мила нашарила телефон, стоявший у кровати. Ей даже в голову не пришло, что Глеб может отсутствовать или просто элементарно спать.
Он не произнес ни слова, просто прервались длинные гудки, и Мила, ничтоже сомняшаще, выпалила:
– Глеб! Ты оборотень?
Пауза была длинной - ни шороха, ни дыхания, ни обычного потрескивания или гудения телефонной линии, сложной паутиной опутавшей город.
– Да, - тихо сказал Глеб.
– Придешь днем?
Хриплый выдох - казалось, Глеб хотел засмеяться, но запер смех в горле.
– Да.
Он сидел напротив: настороженный, сжатый, как пружина. Взгляд запавших глаз - как обычно, исподлобья, - напряженный. Казалось, он боялся ее. Мысль об этом Милу позабавила: это она должна его опасаться! Но вот не боялась, наоборот, неожиданный поворот знакомства, и так достаточно необычно начавшегося, заинтриговал и взбодрил ее.
– Есть хочешь?
– Я уже.
К полнолунию его все больше тянуло к полусырому, а то и вовсе сырому мясу. Хорош бы он был, жадно поглощая при ней сочащийся кровью кусок!
Мила нетерпеливо вздохнула. Он видел, что ее переполняют вопросы. Эти вопросы светились даже в ее поблескивающих глазах. Точно в детских комиксах. Но писательница, на удивление, придержала свой нетерпеливый язык. Сказала неожиданно:
– Глеб, если ты не хочешь говорить об этом...
То что? То она лопнет от любопытства, но честно не задаст ему ни единого вопроса? Глеб не верил этому - не мытьем, так катаньем, но Мила выдавит из него все, что ее интересует.
И тут он с удивлением понял, что хочет ей рассказать. Все.
...Мила прикончила уже пятую чашку кофе. Глеб пил только воду - жадными крупными глотками: от долгого рассказа у него постоянно пересыхало горло. Он говорил, говорил и говорил. Хозяйка не перебивала его уточняющими вопросами, не ахала, не охала, зачастую даже на него не смотрела. Зато Глеб неотрывно смотрел на нее - цеплялся взглядом, как якорем, точно боялся, что его унесет мутным потоком воспоминаний.
Часть из этого
Он почти перестал общаться со сверстниками, да и те его не задирали - Глеб вспыхивал мгновенно и дрался молча и беспощадно. Клеймо психа охлаждало даже самых безбашенных во дворе. Компьютер стал его спасением и его заработком. В шестнадцать лет он предложил разменять матери квартиру. Та согласилась сразу и без вопросов. Он до сих пор живет в той первой купленной им квартире. И ни разу с тех пор не видел матери.
– Она сказала, не знает, кто мой отец - так, случайный кавалер. Поняла, что забеременела и решила родить для себя. Возраст поджимал...
Мила качнула головой.
– Не верю.
Чуть ли не первый раз за время рассказа она подала голос.
– Чему?
– Не верю, что она так легко от тебя отказалась. Что она не хотела тебя видеть. Тем более, как ты говоришь, рожала для себя... Таким мамам, наоборот, присущи совершенно неадекватная любовь и некритичность к поздним детям.
– За эти десять лет она ни разу даже не попыталась со мной встретиться!
Мила обводила пальцем пустую кружку и просто кивнула на ярость, прозвучавшую в его голосе: детская обида на единственного родного человека в жизни, которому он доверял, и который не захотел или не смог ничем помочь ему. В подростковом возрасте открытие, что взрослые тоже не всесильны, зачастую вызывает презрение или злобу к этим самым взрослым. Ей вдруг представилась картина, подходящая для слезодавильной мелодрамы: старенькая мать прячется, чтобы хоть украдкой увидеть своего взрослого, красивого... так и не простившего ее сына.
Да уж, профессиональная деформация налицо - в любой жизненной ситуации она пытается найти сюжетец для рассказа. Вот и теперь, слушая, Мила автоматически прикидывала, сумеет ли описать, что и как происходит в полнолуние с Глебом.
– Знаешь, все-таки я думаю, она знала - кто мой отец, - неожиданно сказал Глеб.
– Почему?
– По ее реакции. Это для меня был шок, а она... Как будто ожидала, понимаешь?
– Да. Жаль, что она не сказала. Если бы ты был... э-э-э... чистокровным оборотнем, наверное, перекидывался бы еще с самого младенчества, да и в семье бы тебя обучали, и не пришлось осваивать все методом проб и ошибок... Ты до сих пор уходишь в леса?
– Нет, - Глеб дернул уголком рта.
– Прогресс. Сам придумал. Хорошая звукоизоляция квартиры, металлические жалюзи на окнах, запас мяса и воды. Пальцы оборотня, - как бы демонстрируя, он поднял широкую, совершенно обычную мужскую ладонь, - не такие ловкие, как у людей. Я не могу вставить ключ в замочную скважину, чтобы открыть дверь... Хотя все равно каждый раз пытаюсь.
Мила нахмурилась, неожиданно вспомнив царапины на собственной двери.
– Глеб! Ты что, оборачивался у меня?