Лунное чудо

Саммер Хейлоу

—Вау!

—Мои родители, естественно, не оценили этого. Иногда я посылал им сообщения, через чужих людей, которым я платил, чтобы из стран, в которых я вовсе не был, они отправляли мои почтовые открытки. Так мои родители знали, что у меня все в порядке.

—Ну, это было мило с твоей стороны.

—Да, не так ли? Хорошо, я также продал украшения моей матери, а первую открытку отправил только через три недели. Это было безрассудно, но мне же только исполнилось четырнадцать. В этом возрасте все делают глупости.

—Конечно. Воруют, подделывают документы, сбегают на

год из дома — это делают почти все четырнадцатилетние!
– Он улыбнулся. Казалось, он не сожалел об этой истории, до сегодняшнего дня. —А потом?

—Я колесил по миру, и в какой-то момент деньги закончились.

В Амстердаме они поймали меня при ограблении магазина. Стоит добавить, что это был магазин эксклюзивных часов. Я воровал только нашу марку — то есть, часы фирмы, которая принадлежит моей семье, — тогда это казалось мне веселым. Сегодня — глупым. В результате, они вышли на мой след.

– А если бы они тебя не нашли? Ты бы все еще путешествовал по миру?

—Нет. В Амстердаме я потерял настроение путешествовать. В первые месяцы это было восхитительно, но после десятой страны, даже если она была такой волнительной и интересной, больше не было тех ощущений. Ты стоишь перед храмом или ледником и должен по идее опуститься на колени от восхищения, но вместо этого смотришь в пустоту перед собой и чувствуешь себя одиноким. Конечно, не всегда, но чем дольше я путешествовал, тем чаще это происходило со мной. Встречаешь тысячи людей, иногда путешествуешь с ними несколько недель, и парочка друзей из таких поездок у меня все еще осталась. Но все равно я был одинок. Потому что у меня было чувство, что я ни к чему не принадлежу.

– Поэтому ты рано или поздно все равно вернулся бы домой?

—Я постоянно думал об этом, но театр, который ждал меня там, удерживал меня от этого. После того, как деньги закончились, я остался в Амстердаме. Я думал, что будет легко, но, на самом деле, это не доставляло никакого удовольствия. Я шатался без дела и по утрам не знал, что мне делать до вечера. Поэтому я был практически рад, когда полиция отправила меня к моим родителям.

– И в наказание тебя отправили к психотерапевту?

—В наказание?
– повторил он улыбаясь. — Моя мать потеряла бы сознание, если бы ты приписала ей это. Конечно, терапия была нужна только для того, чтобы раскрыть страшные-престрашные проблемы, которые привели к тому, что я совершил такое страшное-престрашное предательство в отношении моих родителей.

– Они, наверняка, ужасно за тебя переживали.

– В первую очередь, они стыдились меня. Им было мучительно неловко из-за моих поступков. Ложь, кражи, побег, мои длинные волосы были в колтунах, когда полиция привела меня домой. Такое в моей семье не принято. Я - сумасбродная паршивая овца.

Выражение «паршивая овца» не слишком подходит человеку, который выглядит, как ангел, и смеется, как Матс. Представив себе его спутанные дреды, я подумала, что, несмотря ни на что, выглядел он, наверняка, отлично.

—Терапия помогла? Ты раскрыл страшные-престрашные проблемы?

– Только те проблемы, про которые я и так знал. Но психотерапевт была довольна моими успехами.

–

И что же это были за проблемы?

—Корни тянутся очень глубоко. Не могу же я рассказать тебе историю всей своей жизни.

– Нет, но хоть парочку ключевых моментов мне бы хотелось узнать.

Он тяжело и протяжно вздохнул.

—Раз в жизни разговариваешь с настоящим призраком, и та не лучше моего терапевта!

– Ты уже второй раз говоришь со мной, и, если хочешь говорить со мной и в третий раз, то расскажешь о своих ужасных-преужасных проблемах! Иначе я и вот с тем деревом неплохо пообщаюсь.

Он посмотрел на дерево, на которое я показала. На ветках дерева — я думаю, это был бук — как раз распускались первые зеленые листья. Я никогда не смогу понять: как зимой дерево может быть таким неподвижным и мертвым, а затем внезапно возвращаться к жизни. Где зеленые листья зимой? Где то, что заставляет их расти?

– Да, собственно, ничего особенного, - сказал Матс.
– Отец сбежал с моей няней, когда мне было всего десять. Моя мать - профессор, работала день и ночь, часто была в отъезде, поэтому няня для меня была куда важнее матери. Няню звали Мари. Мари была милой, и я не виню ее в том, что она не смогла устоять перед ухаживаниями моего отца. Он ее действительно любил, и они поженились, как только отец получил развод.

— Твой психотерапевт считает, что это тебя травмировало? Вроде того?

—Проблемой был не развод, а право опеки. Моя мама настояла и сделала так, чтобы я остался с ней. Так как Мари и мой отец переехали в Нью-Йорк, я их почти не видел. Они уехали, и мне было больно. Моего психотерапевта осчастливило то, что я наконец выдал ей это. То, что делало мне больно. Если ты когда-нибудь должна будешь проходить терапию, тогда перечисляй, что тебе причиняло боль на протяжении многих-многих лет. Психотерапевты радуются этому, потому что у них возникает чувство, что они продвигаются с тобой вперед.

—Я никогда не буду проходить терапию, как мне кажется. Так как я мертва.

– Это точно, - сказал он и улыбнулся.
– Хоть ты и красиво мерцаешь, я об этом часто забываю.

—Я мерцаю?

– Да, твоя кожа. Разве ты сама не видишь?

Я посмотрела на свои руки и закатала рукава своей уютной толстовки. Да, когда я достаточно долго смотрела на руки, то заметила слабый свет, окружавший их. Я думала, это был лунный свет. Или реакция на него.

– Можно мне?
– спросил он и протянул свою руку к моей руке, чтобы прикоснуться ко мне.

Я взяла его за руку, как, своего рода, приглашение. И потому что я не произнесла ни звука. Дело в том, что у меня в жизни было не так много опыта общения с парнями. Во всяком случае с такими красивыми парнями, чьи прикосновения вызывали во мне дрожь. Именно это и произошло, когда Матс провел по руке. В животе запорхали не бабочки, а экстремально нервные светлячки!

– Немыслимо, - сказал он.
– Непередаваемое ощущение!

Я могла бы сразу подтвердить, но была уверена, что он имел в виду совершенно другое, нежели я. Он имел в виду тот факт, что моя призрачная кожа отличалась от кожи живых.