Луна и солнце
Шрифт:
— Расскажите мне о своем принце!
Оделетт встряхнула амазонку.
— Мой брат у себя?
— У себя, спит, а обе двери закрыты. Он ничего не услышит!
— Ты уже видела моего принца, — издалека начала Мари-Жозеф, — самого красивого мужчину в покоях мадам.
— Но в покоях мадам не было красивых мужчин, — возразила Оделетт, застегивая крошечные гагатовые пуговки.
— Шартр красив…
— Безобразен, хуже демона.
— Неправда! А месье…
— Милый.
— Допустим, ты права. Милый.
— Я же сказала! Там не было красивых мужчин.
— Но не могла же
— Друга месье.
— Да.
Она предвидела, что Оделетт начнет ее высмеивать: «Какой старик! Связался черт с младенцем!» — но, как ни странно, Оделетт промолчала.
— Он ведь очень красив, согласись!
— Да, он красив, мадемуазель Мари.
— Но он тебе не нравится.
— Он очень красив.
— Так в чем же дело? — воскликнула Мари-Жозеф. — Я бесприданница, он и не посмотрит в мою сторону. — Она помедлила. — Но… он поцеловал мне руку, вполне благопристойно. То есть почти благопристойно. Он не пытался со мной заигрывать, как Шартр, — во всяком случае, не так грубо. — И тут ее прорвало: — Шартр прямо на лестнице обнажил грудь мадемуазель д’Арманьяк! А она… мне кажется, она дотронулась до его… — Мари-Жозеф замялась, подыскивая подходящее слово, — органа размножения.
— То есть схватила его за член.
Мари-Жозеф хотела было изобразить оскорбленную невинность, но вместо этого хихикнула.
— На лестнице. Где ты научилась всем этим словам, Оделетт? На Мартинике ты так не выражалась.
— В монастырской школе, где же еще. — Оделетт нырнула в постель и натянула одеяло до подбородка. — У матери настоятельницы.
Глава 10
В залитых лунным светом садах звучала мрачная, исполненная печали песнь русалки. Мари-Жозеф торопливо шла по Зеленому ковру, поеживаясь от ночной росистой прохлады и стараясь поплотнее закутаться в плащ Лоррена. Ее согревал волчий мех, благоухающий мускусным ароматом, который так любил Лоррен и который месье предлагал и ей тоже.
Как жаль, что она не столь знатна, чтобы разъезжать в карете, когда пожелает, или, по крайней мере, не столь богата, чтобы позволить себе верховую лошадь. Она любила гулять в садах, но час был поздний, ночь холодна, а у нее еще оставалась уйма дел.
Она вспомнила, что ныне живет в столице мира, и засмеялась от радости.
«А еще я начала дрессировать русалку, — подумала она. — Если бы мне дали несколько дней, я научила бы ее молчать в присутствии его величества, и в следующий раз при нем она бы не издала ни звука. Но если его величество снова отложит вскрытие, то тело водяного подвергнется разложению, и все мои попытки обучить русалку окажутся ни к чему».
Мари-Жозеф качнула фонарем, и у ног ее на мгновение всколыхнулась и заплясала безумная тень. Она подпрыгнула, тень в развевающемся плаще повторила ее движение, и их обеих объяла прекрасная ночь.
«Рисунками я займусь позже, — решила Мари-Жозеф. — Сначала посплю несколько часов…»
Однако луна, уже достигшая трех четвертей, до половины опустилась за горизонт. Ночь перевалила за середину.
Прямо перед нею слабо светился русалочий шатер; в
Кто-то отвел задвижку потайного фонаря, и ее ослепил луч резкого света. От неожиданности Мари-Жозеф подскочила в испуге.
— Стой! Кто идет?
— Мадемуазель де ла Круа, — откликнулась она. Ее рассмешил собственный испуг: всего-то мушкетеры, стерегущие русалку, а она приняла их неизвестно за кого! — Пришла покормить русалку.
Она подняла фонарь, в свою очередь направив луч света в глаза стражнику.
Заслонку потайного фонаря сдвинули, и свет теперь упал на разделявшую их гравийную дорожку. Мари-Жозеф опустила свой фонарь. За спиной мушкетера пролегла длинная тень, а лицо осветилось снизу зловещими отблесками.
— А у вас есть разрешение? Вам позволено входить в клетку?
— Конечно, разрешение мне дал брат.
— В письменном виде?
Она рассмеялась, однако он преградил ей путь, заслонив вход.
В шатре русалка посвистывала и рычала.
— Отец де ла Круа велел никого не пускать.
— Ко мне это не относится, — попыталась было спорить Мари-Жозеф.
— Он сказал «никого».
— Если «никого», значит меня можно. Мы же одна семья.
— Что ж, это верно. — Мушкетер отступил. — Но будьте осторожны, мамзель. Если это и не нечистая сила — хотя кто знает? — то все равно она страшно разъярилась.
Мари-Жозеф вошла в шатер, благодаря судьбу за то, что ей не пришлось вновь взбираться на холм, возвращаться во дворец за Ивом и будить его, чтобы он за нее поручился. Закрыв фонарную задвижку, чтобы не испугать русалку, Мари-Жозеф остановилась и подождала, пока глаза не привыкнут к темноте. Рядом выступило из мрака бледное пятно: секционный стол отделили от бассейна с живой русалкой новыми ширмами плотного белого шелка, расшитыми золотыми солнечными дисками и королевскими лилиями. Белоснежная ткань и золотое шитье слабо мерцали во тьме.
Мари-Жозеф отперла клетку русалки. В кувшине с морской водой плавала и плескалась мелкая рыбка. Фонтан словно заливало странное слабое зарево. Неужели Ив забыл на ступенях зажженную свечу и это играет отражение пламени в воде?
— Русалка, ты где? — прошептала Мари-Жозеф. — Это я, принесла тебе ужин.
Поверхность бассейна подернулась рябью. У Мари-Жозеф перехватило дыхание.
Круги на воде фосфоресцировали, отливая зловещим блеском. Весь бассейн точно медленно занимался огнем. Блики заиграли на позолоте Аполлоновых дельфинов и тритонов.
Так фосфоресцировал океан в Фор-де-Франсе, на Мартинике. Наверное, в бочки случайно зачерпнули люминесцирующую морскую воду и привезли в Версаль.
— Русалка?
Мари-Жозеф замурлыкала мелодию, которую пела при ней русалка. Интересно, означают ли русалочьи песни хоть что-нибудь, вроде криков и воплей кота Геркулеса?
«А что, если я сейчас пою о том, как чудесно наконец вырваться на волю, спастись из золотого бассейна, из-под парусинового навеса? — подумала Мари-Жозеф. — Тогда бедная русалка совсем потеряет голову».