Луна и солнце

Макинтайр Вонда Нил

— Быть может, отец де ла Шез соблаговолит исповедовать вас, — прервал его Иннокентий. — Я уж и не спрашиваю, когда вы последний раз исповедовались.

Иннокентий дошел до лестницы, ведущей на террасу. Он взял Ива под руку, ища поддержки, и вместе они направились во дворец.

— Год, посвященный углубленным размышлениям о божественном и созерцанию, возможно, пойдет вам на пользу, — произнес Иннокентий. — Вам стоило бы на год удалиться в монастырь и принести обет безмолвия…

Ив невероятным усилием воли заставил себя молчать. Он был уверен, что если попытается

возразить, то немедленно отправится в ссылку. А если отправится в ссылку, то утратит расположение короля и возможность продолжать исследования.

— Я помолюсь за вас и подумаю, что более всего будет вам на пользу.

Иннокентий протянул Иву руку. Ив преклонил колени и поцеловал папский перстень.

Мари-Жозеф взбегала по узкой лесенке на дворцовый чердак. Было уже поздно. Они с Лоттой помогли мадам без всяких затей отойти ко сну, а затем Мари-Жозеф, как обычно, помогла Лотте освободиться на сон грядущий от пышных одеяний.

«Смогу я сегодня заснуть? — думала она. — После таких волнений, после таких великолепных развлечений…»

Она снова вспомнила, как губы шевалье коснулись ее пальцев и как ее, неожиданно для нее самой, пронзила дрожь наслаждения. Она гадала, каково было бы его поцеловать. Монахини внушали ей, что поцелуи порочны и есть не что иное, как путь ко греху, искушению и страданиям. Однако поцелуй руки в конце концов оказался не столь уж страшным.

Внезапно за ее спиной послышался смех и шаги, заглушаемые потертым ковром: следом за ней поднимались дама в переливчатой, под стать оперению колибри, маске и мужчина в маске козла или сатира. Они прижимались друг к другу в узком проходе. Мари-Жозеф немедленно узнала Шартра и решила, что дама — мадемуазель д’Арманьяк, но уж во всяком случае никак не мадам Люцифер. Шартр сладострастно водил козлиной мордой по ее шее и бодал ее рожками, пока она не откинула голову и снова не засмеялась низким, грудным смехом.

Ее элегантный фонтанж сбился, локоны упали на лицо, ленты запутались в причудливых перьях, украшавших маску. Она сорвала фонтанж и швырнула, так что он покатился вниз по ступенькам, а ленты и кружево запачкались, и бросилась Шартру на шею. Не размыкая объятий, поминутно спотыкаясь, они карабкались по лестнице, то и дело падая, снова и снова целуясь, задыхаясь, с безумием страсти ощупывая друг друга. Шартр рванул завязки ее корсета, простонав: «Не лишайте меня мужественности, мадемуазель!»

Мари-Жозеф только хотела бежать, как вдруг взгляд Шартра из-под козлиной маски упал на нее. Она испуганно присела в реверансе.

— Прошу прощения, сударь, — только и сообразила пролепетать она.

Мадемуазель д’Арманьяк поспешно выдернула руки из-под пол его расшитого золотом жюстокора и блестящего камзола. Один чулок у него сполз, вяло обвившись вокруг подвязки. Мадемуазель д’Арманьяк злобно воззрилась на Мари-Жозеф, поправляя маску: показывать лицо не входило в ее планы. Сбившееся платье обнажило ее груди, со сверкающей бриллиантовой мушкой пониже левого соска. Она подтянула корсаж, пытаясь хоть как-то прикрыть наготу.

— Не

знаю, кто вы, — холодно ответил Шартр Мари-Жозеф, темными обезумевшими глазами глядя на нее из-под рогатой полумаски. Взор его косящих глаз и вправду своей распаленной похотью напоминал козлиный.

— Но месье де Ш…

— Вы обознались. — Он с ухмылкой поднял маску. — Впрочем, может быть, мадемуазель де ла Круа, вы хотели бы присоединиться к нам?

— Нет! — в ужасе вырвалось у Мари-Жозеф.

— Какая жалость! Спокойной ночи.

Он снова опустил маску, скрыв безумный, блуждающий, ни на чем не останавливающийся глаз и опять превратился в сатира. Он припал к груди мадемуазель д’Арманьяк, вновь обнажив ее и впиваясь в нее поцелуями. Она гладила его длинные кудрявые волосы и прижимала его к себе все теснее и теснее, не сводя глаз с Мари-Жозеф. Когда он оторвался от нее, бриллиантовая мушка осталась у него на подбородке.

Они оба рассмеялись и кинулись вверх по ступеням, протиснувшись на лестничной площадке мимо Мари-Жозеф и не обращая внимания ни на ее реверанс, ни на ее смущение. Распахнулась дверь в комнату мадемуазель д’Арманьяк. Послышалось сначала шуршание, а потом сухой звонкий треск разрываемого шелка; дверь с грохотом захлопнулась.

На лестнице, в коридорах, во всем дворце воцарились тишина и мрак.

Мари-Жозеф бросилась бежать, ворвалась к себе в комнату и плотно затворила дверь. Оделетт испуганно села в постели, сонно щурясь на свет единственной свечи:

— Что случилось, мадемуазель Мари?

Оделетт выскользнула из-под перины и кинулась к ней.

— Ничего, я просто увидела…

— Неужели вы не знали? — удивилась Оделетт, когда Мари-Жозеф описала ей, что видела на лестнице. — Никогда не замечали? Они спариваются, как воробьи под застрехой.

— Не употребляй таких выражений, дорогая Оделетт.

— Что же они, соединяются в любви? Они что, любят друг друга? По-моему, только спариваются. Никакой любви я не замечаю.

— Ну хорошо. Скажи «совокупляются».

Оделетт рассмеялась:

— Уж лучше говорить как есть, без прикрас, выходит не так противно. Пойдемте, я уложу вас в постель.

Мари-Жозеф не стала возражать, когда Оделетт помогла ей снять придворный роброн и расплести волосы.

— И что же, вы встретили сегодня принца, мадемуазель Мари?

— Да.

— И он вас заметил?

— Надеюсь, что да, — сказала Мари-Жозеф. — Вот только… у него нет посланника, так что и не знаю, угодит ли он тебе?

— Посланник всегда находит похищенную принцессу, — прошептала Оделетт.

Мари-Жозеф обняла ее, желая, чтобы придуманная ею сказка воплотилась в действительность.

В одной рубашке, Мари-Жозеф подошла к окну и взглянула на раскинувшийся внизу сад, на шатер русалки, прислушиваясь, не раздастся ли ее песня. Но в ночных садах царило безмолвие.

— Ложитесь спать, мадемуазель Мари, а то постель совсем остынет.

— Наверное, я не смогу заснуть, — сказала Мари-Жозеф. — И мне нужно покормить русалку. Помоги мне надеть амазонку и грей постель, пока я не вернусь.