Луч
Шрифт:
— Это верно.
— То-то же. А теперь? Что делает теперь Крупецкий, который с незапамятных времен занимался сапожным ремеслом? Верите, сударь, на паперти просит милостыню. И не то, чтобы водка его до сумы довела, нет. Другой, Ян Видзял, тот таки хлещет водку, ну и сидит у брата на шее, у которого в Камёнке есть клочок землишки. Валишкевич, правда, кое-как еще держится с мальчишкой, но тоже с голоду помирает.
— Ну — ну…
— А на Джевинской улице теперь одни лавки! Евреи — не евреи, повыставляли «варшавскую» обувь в эдаких вот витринах! Башмачки как литые, сапожки— загляденье. Дешево, красиво. А что рвутся через две недели — это тоже верно. Ничего не поделаешь, промышленный расцвет…
— Видите ли, пан Жолопович, особенность крупной промышленности…
— То же самое и с портными. Простите, сударь, что не слушаю вас, все сам говорю. То же самое и с портными и со скорняками. Вы
— Да неужто?
— Сударь, честью вас заверяю, что не лгу. Вор на воре.
— Ну, а как же с бакалейными магазинами? Вы разорились, но ведь были другие. Был, помню, магазин Хельблинга, потом Барштиновича, сестер Сепальских…
— Это, сударь, длинная история. Хельблинг умер, между нами говоря, от запоя. Но и он в последнее время уже двигал боками, как запаленная лошадь. Не успел глаза закрыть, как его баба, это я говорю про жену его, давай краситься пуще прежнего, а дело свернула и уступила приказчику старого Хельблинга, Гваждзицкому. Тот почти совсем прикрыл торговлю колониальными товарами, зато в смежных с магазином комнатушках стал весьма успешно торговать водкой да пивом. Говорят, будто ему здорово везет. Так оно, наверно, и есть. Шинкарство всегда было дело выгодное. Теперь насчет рыжего Баршта. Тот деньгами еще больше моего потерял. Зато детям успел дать образование и теперь на хлебах у сына, у доктора, в Варшаве. Сестры Сепальские в пух и в прах прогорели. Вот какую шутку сыграла с нами железная дорога, промышленный расцвет да банковские отделения. Со мной получилось как нельзя хуже. Школ я, сказать по правде, никаких не кончал. Из трактирных мальчишек вышел в первостатейные купцы, а из купцов угодил в швейцары. К тому времени как стали проводить железную дорогу, мое дело оценивалось тысяч в двести. Открыли дешевый кредит. А у меня как раз две дочки подрастают, сынка из гимназии выгнали. Пансионы самые лучшие, дорогие репетиторы, знай шли деньги в Варшаву. А тут стали нас вытеснять, с одной стороны, большой акционерный магазин, с другой, — еврейчики. Оборот мой все падал, где уж нам было тягаться с лжавецким универсальным магазином. Дочки вернулись из пансионов и давай зудить: то им квартиру подай, то мебель, то фортепьяно, то лошадей, то какие-то картины… Я уж давно назначил им приданое… По'сорок тысяч. Тотчас и жених нашелся, будто бы важный делец из Лодзи, ну и обставил меня. Выдали за него старшую, Луцку, выложили ему денежки наличными, а он возьми да и спусти их. Говорил, будто затеял большое дело, да все это было вранье… А впрочем, черт его знает, но только деньги он промотал до последней копейки. Младшая тоже не зевала. Ух, как трудно уже было мне с ее приданым, да ничего не поделаешь, — надо было показывать форс. Я все брал и брал деньги в банке, а им хоть бы что: бал за балом, то в Варшаву едут, то в Криницу… Захотелось им на свежий воздух, пришлось построить дачу. Да и сам я, старый дурак, с десяти лет кружкой по лбу получал от посетителей, в приказчиках по копейке сколачивал капитал, чтобы открыть собственную лавчонку, а тут вовсе из ума вы жил — экипаж завел, кучера в шляпе и раскатывал в этом экипаже по городу, по нашему Лжавцу! Не прошло и шести лет, как я вылетел в трубу. Опротестовали мои векселя, началось дело, и оказалось, что я банкрот. Пришел судебный исполнитель… Ну, и очутился я на улице в одном сюртуке. Жена с младшей дочкой и сыном уехали в Корбы, к зятю, прихватив с собой все, что удалось, так пустяки… А я остался. И сейчас еще есть мелкие долги…
— Да, печальная история, — сказал Радусский, закусывая ветчиной с уксусом и хреном. — Очень печальная.
— Когда шляхта такие штуки выкидывала, все вопили: ах, они моты, ах, вертопрахи, ах, такие, сякие! Нынче, сударь, на такие штуки пустился купец — скопидом, который на изюме да перце копейку сколачивал. Шляхтич теперь поумнел. Балов не задает, карет не держит, дочерей в Варшаву не посылает, даже к соседу на чашку чаю не ездит. Да только ли это!.. — воскликнул он вдруг, сверкнув налившимися кровью глазами. — Богатый человек, он ведь, простите, сударь, сущая свинья. Ведь у меня тут, в Лжавце, содержанка была. Мода такая пошла между первыми купцами…
— Ну, это уж дело десятое. Вы вот упоминали об акционерном магазине. Откуда он тут взялся?
— Прямо сердце у меня болит, как стану об этом рассказывать. Откуда взялся акционерный магазин… Да ниоткуда. Был тут у нас один путейский инженеришка, горлопан, каких мало. Речист он был, что ли, право не знаю, но только кого хочешь умел уговорить. Он-то весь город и взбудоражил. Стакнулся с теми, кто побогаче, и подбил их открыть лавчонку. Поначалу надумали они торговать одними скобяными товарами, и то для мужиков, чтобы их, дескать, евреи
— Все это очень грустно, дорогой пан Жолопович, но, с другой стороны, акционерный магазин, право, дело неплохое…
— Неплохое… Да знаете ли, сударь, я вам, как на духу, скажу… был бы жив старик Хельблинг, он бы этого инженеришку Баумана со свету сжил. Он, этот сукин сын Бауман, нас погубил. Хельблинг умный был купец, эх — хе — хе. Мы все, как бараны, радовались, когда у нас стали прокладывать дорогу, а он только дьявольски усмехался да приговаривал: «Посмотрим, что вы потом запоете». Так оно и вышло. Нет, вы только подумайте, сударь, каково мне было после такого богатства попасть в эту дыру. Да я, сударь, весь истерзался. Верите, мне что на станцию ехать на старой колымаге, что в омут головой — все едино. Словами этого…
— Пан Жолопович, — сказал Радусский, глядя на него холодным потухшим взглядом, — скажите мне только одно: есть ли у вас надежда снова выбиться в люди, снова разбогатеть?
— Никакой! Эх — хе — хе… Где уж там… На что тут надеяться? Я человек конченый.
— А хотелось бы вам разъезжать по Лжавцу в карете и содержать актрису?
Старик искоса поглядел на собеседника, и бледный румянец окрасил его серые впалые щеки.
— Теперь бы уж я не…
— Э, оставьте! Об этом лучше помолчим. Позвольте теперь мне сказать два слова, хотя вас они, конечно, не убедят. Вы, разумеется, до самой смерти будете опла кивать свое банкротство, но я считаю своим долгом сказать, как я смотрю на вещи. Были ли вы счастливы, когда катались на дутых шинах? Нет. Деньги доставляют массу удовольствий, но столько же, если не больше, огорчений. Кататься в карете, жить в большой квартире с целым штатом прислуги, посылать дочерей в пансионы и продавать лимоны по двойной цене — это каждый дурак сумеет. Но попасть из роскошного бельэтажа в тесную каморку на антресолях и посмеяться над этим фарсом — это далеко не всякий сумеет. Когда плохой актер играет в спектакле первую роль, зрители раздражены и скучают; но поставьте на самую третьестепенную роль превосходного актера — и спектакль оживет. Вы сейчас принадлежите к трудящимся, к порядочным людям, они — соль земли, — так какого же черта вы распускаете нюни?
— Э, легко вам говорить, — неприязненно возразил Жолопович. — Сами небось остановились в прекрасном номере, а не на антресолях, носите отличный костюм, а не какой-нибудь кафтанишко.
— Ну, что ж, ведь мы все должны жить в чистоте и тепле и носить суконное платье, а не отрепья.
— Нечего сказать, убедили!
— Да, но как же этого добиться, если тунеядцы по глупости дают балы за балами, разъезжают в каретах, содержат из моды молодых бездельниц и просаживают таким образом наши деньги?
Швейцар надулся и сидел молча, насупившись.
Радусский почувствовал, что с одинаковым успехом мог бы убеждать верстовой столб. Поэтому он прекратил разговор, поблагодарил за гостеприимство и вышел. С улицы он снова вернулся и спросил:
— Скажите, пожалуйста, кого вы здесь знаете из молодых врачей?
Старик назвал несколько фамилий.
— А из молодых адвокатов? Нет ли здесь случайно Кощицкого?
— Как же, есть. Он живет на Фронтовой улице, в доме Миллера.
— Юзеф Кощицкий? Вы не знаете, его зовут Юзефом?
— Кажется, Юзефом.
Радусский на прощание кивнул головой и захлопнул за собой дверь.
Прямо из гостиницы «Империал» Радусский отправился на Фронтовую улицу. По дороге он перебирал в памяти годы, прожитые вместе с Кощицким, мысленно представлял себе комнату, где простился с Варшавой. Когда он вдруг осознавал, что скоро увидит того самого Кощицкого, с которым был близок в те времена, у него замирало сердце. По улицам сновало множество людей, богатых и бедных. У всех прохожих были сияющие лица, иные были уже слегка навеселе, а случалось, и чуточку сверх меры. Ветер улегся, дождь перестал, и в воздухе томительно веяло теплой и сонной весной.