Луч
Шрифт:
Направление «Лжавецкой газеты» было крайне, мы бы даже сказали чудовищно, дворянским, хотя и состоятельной буржуазии она не отказывала в праве на существование и подписку.
Губернские известия она простодушно черпала из ведомственных докладов, что гарантировало газету не только от репортерских уток, но и от вредного вмешательства не в свое дело; церковные новости она подхватывала непосредственно в передней духовных властей. Над рубрикой «Политическая неделя» работали ножницы, а уличные сплетни целыми коробами поставляли услужливые обыватели, нередко в избытке и при том бесплатно, с единственной целью — поболтать, сколько влезет.
Лавры и кругленькая сумма доходов «Газеты» не давали покоя редактору «Эхо». Прослышав о приезде Радусского, он с похвальной чуткостью на третий же день почтил его визитом. В первую минуту наш путешественник
Условия эти существенно меняли направление газеты. Радусский предлагал решительно оставить все прежние замашки, избегать полемики с коллегой, а вместо этого наметить себе определенную цель и неуклонно стремиться к ее достижению. Он предложил две задачи: во — первых, чтобы газета занималась главным образом делами Лжавца и губернии; во — вторых, чтобы она тем самым давала материалы для печати о жизни, быте, труде и производительных силах глухого захолустья, интересы которого она призвана была выражать. Радусский надеялся, что, ведя, вернее, незаметно, но неуклонно направляя газету по этому пути, ему удастся со временем превратить ее в постоянный толковый источник сведений о провинции. Место пустых и банальных английских повестушек займут серии хороших очерков о фабричной и рудничной промышленности, о земледелии в крестьянских и помещичьих хозяйствах, о городских и сельских ремеслах, о крупной и мелкой торговле. Они должны были быть написаны живо и остроумно в виде путевых картин а 1а Гейне с зарисовками быта, описаниями домов, усадеб, хат, развалин, костелов, кладбищ, лесов, дорог, полей. Подобного рода статьи должны были отличаться ясным и красочйым языком, чтобы читатель легко их понимал н полюбил их. Читать их должен был серый рядовой человек из Лжавца и его окрестностей, а может быть, и живущий по ту сторону Сап или даже под самым Обжидлувком. Очерки со временем должны были уступить место серьезным статьям. В них газета должна была повести разговор о самых насущных нуждах: о куске черного хлеба и щепотке соли, о производстве всяких товаров, возможность сбыта которых надо было заранее изучить и сообщить об этом достоверные сведения. Одной из главных задач газеты должно было быть освещение современных экономических процессов, особенно тех, которые могли бы способствовать развитию экономики Лжавца и всей округи. Поскольку в городе существовала вторая газета, в изобилии поставлявшая городские и губернские сенсационные известия, «Эхо», по мысли Радусского, должно было уделять им как можно меньше места, политические новости коммен тировать как можно короче и яснее, а в местной хронике сообщать лишь о самых важных и интересных происшествиях. Таким образом Радусский рассчитывал сделать «Лжавецкое эхо» действительно полезным органом, в котором ярко изображалась бы жизнь одного из глухих углов родной страны.
Пан Окладский пришел в неописуемый восторг от этой программы, охотно согласился на жалованье редактора, которое должно было составить около двадцати рублей в месяц, и не возражал против условия отныне все свои произведения, как пародии, так и сатирические фельетоны, печатать в других изданиях.
Теперь Радусскому, как главе предприятия, предстояло найти литературного сотрудника, который осуществлял бы его программу, ибо сам он не обладал публицистическими талантами и не питал к журналистике ни малейшей склонности. Экс — редактор, знавший в Лжавце все и вся, назвал ему, впрочем, довольно неохотно, одного судейского чиновника, который будто бы что-то пописывал, но не отличался ни бойким пером, ни пикантным остроумием.
В один из последних дней апреля, когда все формальности были выполнены, договор с типографией заключен и даже нанято помещение для редакции, Радусский отправился к молодому человеку, который должен был играть в редакции главную роль.
Выйдя на Засобную улицу, он попытался представить себе, что это может быть за человек, и его вдруг охватила тревога. Что, если им не удастся столковаться и придется искать сотрудника в Варшаве, а тот не будет знать ни города, ни округи, ни людей, ни отношений…
Не переставая строить тревожные догадки, Радусский остановился перед владениями пани Бренер.
Посреди просторного двора, перед коровником, хлевом и дровяным сараем стояло несколько крестьянских подвод. Выпряженные клячи жевали сено, клочки которого торчали между досками телег. На телегах сидели бабы в платках и шалях. Трое мужиков разговаривали с маленького роста мещанкой в высоко подоткнутой юбке, огромных калошах и мужском пальто, которое лоснилось так, словно его только что начистили ваксой; на голове у нее был надет большой черный чепец.
Когда Радусский вошел во двор и стал перепрыгивать с камешка на камешек, почтенная особа насторожилась. Некоторое время она с нескрываемым недоверием следила за его маневрами, наконец не выдержала и крикнула простуженным и отнюдь не приветливым голосом:
— Чего вам?
— Скажите, здесь живет пан Гжибович, чиновник? Пан Гжибович?
— А, мой дорогой пан Гжибович! Живет, живет. Вон в ту дверь.
— Большое спасибо.
— Спасибо! Вы бы лучше этому Гжибовичу сказали, что нынче двадцать шестое! двадцать шестое!
Радусский заверил мещанку, что непременно уведомит Гжибовича о том, что двадцать шестое число апреля месяца уже наступило, и вошел в указанную дверь. Он очутился в коридорчике с полусгнившими дощатыми стенами, откуда вела дверь в кухню. В сенях, в кухоньке, в распахнутой настежь кладовке не было ни души, поэтому Радусский решительно толкнул первую попавшуюся дверь и, поднявшись по трем ступенькам, вошел в комнату с двумя большими окнами. Она тоже была пуста. Радусский невольно остановился. Окна были открыты и выходили прямо на высокий, ветхий и ужасно унылый забор. Он торчал прямо перед окнами, точно ставни, которым жалко пропустить хоть чуточку света. Над почерневшим навесом, с которого слетела почти вся дранка, простирала ветвь яблоня, росшая в соседнем саду.
Радусский безотчетно улыбнулся, глядя на чудные, нежно — зеленые, глянцевитые листья ветви, которая заглядывала в это жилище, словно от имени самой природы приветствуя его обитателей… Первая комната была обставлена более, чем скромно. Во второй виднелся валик старого дивана и угол стола, заваленный бумагами.
Когда Радусский шагнул туда, послышался возглас:
— Хеля, это ты?
— Пан Гжибович дома? — спросил Радусский с поклоном.
В дверях показался приземистый и с виду весьма задорный молодой человек. Правой рукой он на ходу машинально поправлял пенсне, левой прикрывал ворот рубашки.
— Пан Гжибович? — спросил гость.
— Так точно.
— Моя фамилия Радусский. Я хотел бы поговорить с вами по одному делу. У вас найдется минута времени?
— Да, но… Я сейчас!
С этими словами Гжибович быстро ретировался во вторую комнату и пропадал там довольно долго. Оттуда доносился шорох, грохот и звон; видимо, комнату прибирали с чрезвычайной поспешностью. Радусский воспользовался этим промедлением и поднял глаза к чудесной ветви. Отвлекшись от действительности, от дела, по которому он пришел сюда, от всех житейских забот, он задался вдруг вопросом, таким, казалось бы далеким, таким непостижимым и наивным: эта стихийная игра природы, это бездумное произрастание — имеет ли оно какую-нибудь цель, направлено ли на чье-либо благо? Для чего растет зеленое деревце, зачем оно заглядывает через забор в окно, почему так радует глаз?..