Lubvi.NET
Шрифт:
— Ну, ты знаешь, насчет веры и религии можно спорить бесконечно. Одно могу тебе сказать — не было бы религии, не было бы христианства, и Христос так и остался бы безумным учителем, которого распяли по доносу первосвященников.
— В том-то все и дело, — ответил я, — что если бы за христианством не было реальной силы, реальных чудес, знамений, правды наконец, то оно бы не покорило весь мир.
— Буддистов все равно больше.
— Просто китайцев больше. — Я улыбнулся.
— Ты знаешь, вот что я тебе скажу. Отрицать
— Страшно это, может, в сто раз хуже пекла.
— Не знаю. — Она вздохнула. — Да и знать не хочу. Пустота берет пустоту. А по поводу христианства вот что я тебе скажу: христианство — это замечательная религия, которая учит добру и милосердию. Но это религия толпы, стада. Все просто: согрешил, пошел покаялся, потом опять согрешил, потом опять покаялся. А Бог он добрый, он все простит. Христианство — это религия слабых, которые не хотят идти своим путем, это религия нищих духом.
— Так уж и были нищие духом те, кто шел на арены Колизея в пасть ко львам, — я в который раз вспомнил «Камо Грядеши». — Так уж были нищи духом проповедующие у диких народов даже без надежды выжить. Можно ли назвать нищими духом императора Константина, Карла Великого, Людовика Святого?
— А ты уверен, что эти правители верили в Бога? Ты говорил с ними? Ты знаешь, о чем они думали? У них был крест на шее, а руки в крови по локоть. Я ничего не имею против христианства, хотя мир был бы другим без него. Может быть лучше, может быть хуже. Не знаю… — Ее лицо стало необыкновенно серьезным. — Но к Богу у меня накопилось много вопросов.
— К Богу? — я посмотрел на ее серьезное лицо.
— Да, к нему. Добро, любовь, милосердие. Это здорово. Мир без зла! — Она усмехнулась. — Но выбора!.. У людей совсем нет выбора. Вот в чем проблема. Кто не со мной, тот против меня. Тогда получается свобода выбора в том, чтобы быть либо с Богом, либо против него. Так? Или я не права?
— А чем тебе не нравится просто быть с Богом?
— Мне многое не нравится. Очень многое. И грустные лица на улицах, и болезни, и войны. Он мог все это остановить. Мог, но не захотел!
— Слезинка ребенка… — Я усмехнулся.
— Достоевский тоже был идеалистом. Собственно, как и ты. Но ты уже встал на путь разума. Понимаешь, когда ты убиваешь в себе чувство, твои глаза перестают быть зашоренными. Ты видишь так, как надо видеть, а не так, как этого хочет Бог.
— Герои книги восстают против автора, сами решают, как лучше надо писать книгу? Решают, не видя всего замысла.
Она долго смотрела мне в глаза, а затем рассмеялась. Громко, звонко и заливисто.
— Ты мне нравишься. Бог любит умных, но любит и сильных. Впрочем… Как и его противник.
Я наблюдал за ее изящными, плавными движениями, за мимикой ее лица.
— Бунт против Бога обречен на поражение, — после долго паузы сказал я.
— А я ведь соглашусь. Ты удивишься, но я соглашусь.
— А почему я должен удивляться?!
— Он обречен на поражение. Но разве не исполнены величия те, кто осмелился восстать?
— Мне лично не хочется бунтовать ни против власти, ни тем более против Бога. Я пишу статьи, книги. Вот и все.
— Ладно, давай оставим эту тему.
Я согласился.
Было уже около полуночи. Я чувствовал себя уставшим, от этих разговоров на душе сделалось совсем тоскливо. Я посмотрел на свою собеседницу и сказал:
— Ты не хочешь спать?
— Спать? — переспросила она. — Зачем нам спать? У нас с тобой вся ночь впереди. Хочешь, я станцую для тебя?
— Станцуешь?
— Да! — Она опять улыбнулась. — Я чувствую, что здесь было много женщин. Они приходили и уходили, они делили с тобой хлеб и постель, но ни одна из них не пела для тебя, не танцевала. Поправь, если это не так.
— Это так.
— Так почему бы мне не порадовать тебя? Просто так. Тем более я чувствую, что эту ночь ты запомнишь надолго. Да, я хочу, чтобы ты ее очень долго помнил.
Она подошла ко мне, расстегнула ворот своей черной шелковой рубашки и посмотрела на меня так, что я тут же забыл все эти заумные философские разговоры. Передо мною была красивая женщина. Я хотел ее, и она тоже горела желанием.
Я смотрел, как она медленно снимает одежду, как обнажаются ее красивое тело, белоснежная гладкая кожа без единого волоска, без единой родинки или прыщика. Кончиками пальцем я дотронулся до ее спины. Идеально гладкой, изящной спины молодой, излучающей силу женщины.
— Что у тебя за следы странные около лопаток? На родимые пятна не похоже. Это напоминает…. — Я задумался.
— Это напоминает следы от шрамов, убранные с помощью пластической хирургии.
— Около лопаток? Ты попала в катастрофу?
— Можно и так сказать. Шрамы украшают только мужчин.
— Шрамы никого не украшают.
Я хотел обнять ее за плечи, но она выскользнула из моих объятий. Легкая, грациозная, изящная. Она выключила большой свет, так что осталась гореть только настольная лампа да луна, что тускло светила сквозь окно. Она включила музыкальный центр, даже не поинтересовавшись, что за диск там стоит. Зазвучала гитара. Страшный завораживающий перебор струн. Я вспомнил, что в музыкальном центре стоял диск Калугина «Nigredo».