Ложь
Шрифт:
Кто-то тронул мое запястье. Стиснул его, словно стараясь разжать мне ладонь. Ясно: хочет получить плату. Тут сердце у меня замерло. Я-то думала, обмен произойдет одновременно — мое кольцо на их аспирин и хинин. Но нет. Они хотели знать, что я предлагаю.
Я сняла кольцо — золотое, с гравированными инициалами родителей и датой их свадьбы: 30 октября 1924 года, — положила на ладонь и просунула наружу.
Кольцо взяли очень осторожно, едва ощутимым прикосновением — точно птица подхватила его клювом. Потом донесся очень характерный
Я ждала.
Наверняка они сразу поняли, что оно настоящее.
Потом, наконец, пальцы снова коснулись моей ладони. Я ощутила тяжесть одной склянки, затем еще одной — та и другая были горячие, потому что побывали в ладони моего анонимного покупателя. Я помедлила — не зная, закончен ли торг, не зная, сколько аспирина и сколько хинина в этих склянках, — и тогда чужая рука сжала мои пальцы вокруг этих склянок.
Я отдернула руку и, не оглядываясь, пошла назад, к маме.
Когда я вернулась, насквозь мокрая и с ног до головы перепачканная, мама по-прежнему сидела возле моей койки, сжавшись в комочек, но теперь она спала.
Я разбудила ее, отдала ей склянки и сказала:
— Дело сделано.
Она пересчитала аспирин — двенадцатьтаблеток, потом хинин — десять.Кто бы ни был тот человек за оградой, уговора он не нарушил.
Не проронив ни слова, мама ушла. Она навсегда потеряла свое кольцо и, я уверена, в глубине души жалела об этом. Но и ликовала. Теперь она могла реально помочь Дороти Буш.
Как была грязная, потная, перепуганная, я забралась под москитную сетку, но до самого утра так и не сомкнула глаз. Думала о пальцах, к которым прикасалась, и о лице, которого не видела. А еще слушала птиц — и ждала солнца.
104. Наутро за мной пришел один из людей Норимицу. Пришел с винтовкой в руках и сквозь москитную сетку ткнул меня стволом.
Остальные обитательницы барака молча (так у нас было заведено) наблюдали, как я, по-прежнему босая, все в том же темном «освободительном» платье, шла по ступенькам, через лагерь, за ворота.
Всю дорогу до резиденции полковника солдат молчал, только тыкал мне стволом в спину.
Подойдя к калитке, я не смотрела на сады, смотрела только на широкие деревянные ступени террасы. Год назад, тоже утром, он стоял там и наблюдал за мной сквозь потоки дождя.
Сады полковника Норимицу — это песок и камни. Ни единого цветка. Песок был аккуратно разровняй граблями, камни, стоявшие там уже около двух лет, позеленели от мха и походили на островки среди моря.
Снова хлынул дождь, солдат втолкнул меня в калитку и, тыча в спину ружьем, погнал по дорожке и вверх по ступенькам.
У дверей пришлось подождать.
Вообще-то двери как таковой не было — только проем, прикрытый короткой традиционной занавеской.
Солдат нагнулся, поднырнул
У меня не было времени подготовиться — или хотя бы подумать, зачем меня сюда привели. Конечно, в приступе жуткого страха мелькнула мысль, что это наверняка связано с моим ночным походом к ограде. Но я никак не могла понять, почему жертвой выбрали меня. Больше никого из пятнадцати женщин к полковнику не вызвали. Некоторых я знала и, проходя мимо бараков, видела их. Видела и Дейрдре Макнаб, она с привычным спокойствием занималась своим делом. И, судя по всему, никого из них не допрашивали и не карали.
Должно быть, я первая.
Полковник Норимицу сидел за простым деревянным столом, голым, как пустыня. Голова гладко выбрита, лицо чуть ли не красивое. И глаза вовсе не жестокие, хотя и не добрые. Я не могла прочесть их выражение.
Прежде чем заговорить, он выждал секунду-другую, а я смотрела, как он наблюдает за мной, и думала, что и ему, наверно, не менее трудно разобраться во мне: мокрые волосы облепили голову, руки и ноги в грязи, платье похоже на неуместный маскарадный костюм.
Я не сомневалась, что буду наказана за содеянное, а поскольку мой противозаконный поступок предполагал самую суровую кару, с ужасом ждала, что будет.
Полковник Норимицу — для японца он был среднего роста, примерно пять футов и шесть-семь дюймов — встал.
Заговорил он по-английски, с ошибками, высокопарно, однако необычайно учтиво и даже с чувством.
— Я, — начал он, — имею для вас кое-что, являвшееся вашей собственностью.
Тут я, кажется, мигнула.
Он протянул мне бумажный пакетик, маленький, квадратный.
Секунду-другую я даже взять его не могла. Не представляла себе, что там; уж наверное не моя записка.
— Берите, пожалуйста, — сказал полковник.
Я взяла.
Как только пакетик очутился у меня в ладони, я поняла, что в нем. Не открывала, но все равно знала, чувствовала на ощупь, что в этом аккуратном пакетике лежит мамино обручальное кольцо.
В полной растерянности я стояла с пакетиком в руке и смотрела на полковника Норимицу.
— Идите же, — сказал он. — Никаких расспросов.
Он вышел из-за стола и, поднырнув под занавеской, исчез на террасе.
Я последовала за ним, сжимая в кулаке пакетик.
Поблагодарить я не осмелилась. Знала, что он этого не хотел. В общем-то, не хотел даже, чтобы я как-то оценила его поступок.
Вскинув подбородок (руки он заложил за спину), полковник показал на лагерь.
— Будете стоять там шестнадцать часов.
— Да. — Я поняла. Все должны думать, что я наказана.
Потом он перевел взгляд на свой сад и коротко сообщил, почему камни именно так расставлены на широком пространстве спокойного песка, где даже под дождем сохранились следы грабель.