Ловкачи

Апраксин Александр Дмитриевич

Тогда вопрошала она себя: да так ли, полно, так ли все то, что на него взводит его законная жена?

И, допустив раз подобный вопрос, допустив сомнение в его виновности, она уже увлекалась на этом пути, так как сама жаждала во всю дорогу, едучи сюда, услышать от него оправдание.

Долго еще просидела Миркова в глубокой задумчивости одна в своем номере.

Она перебирала в памяти своей все пункты обвинения, и ее чисто женское сердце отвечало на каждое из них с удивительным снисхождением.

Если человек бросил свою жену,

то, стало быть, не любил ее.

Могла ли она сама, мечтавшая о счастливой жизни с ним, желать противного! Могла ли Зинаида Николаевна ставить в особую вину Ивану Александровичу, что он не любит другую женщину, хотя бы та и была с ним связана священными узами законного брака?

Нет и, конечно, нет, так как любовь в этом отношении прежде всего эгоистична, и знай Зинаида Николаевна, что, напротив, сердце Ивана Александровича всецело принадлежит Ольге Аркадьевне, то не жалость и сострадание, а ненависть и жестокую ревность могла бы она питать к ней.

Затем Хмуров обвинялся в том, что у него не было и нет никакого состояния.

Но ведь этот пункт не мог играть в ее глазах особенно важной роли.

Зинаида Николаевна сама, слава Богу, была колоссально богата и в состоянии избранного мужа не нуждалась. Напротив даже, она сочла бы себя счастливою вполне, окружив мужа той роскошью, которой сам он добиться не может и о которой все-таки мечтает.

Стало быть, и в этом отношении Зинаида Николаевна склонялась к извинению обвиняемого, хотя ей обидно было, что он не был с ней доверчив и почему-то считал нужным ей лгать, притворяясь человеком вполне обеспеченным.

Оставались, таким образом, еще два пункта обвинения.

Но и первый из них, а именно сокрытие перед нею своей женитьбы, Миркова старалась объяснить тем, что он уже твердо решил хлопотать о разводе и полагал во всем ей открыться при первых благоприятных вестях.

Стало быть, все сводилось к последнему пункту, действительно ужасному, столь даже ужасному, что у него самого не хватило духу оправдываться и он вышел оттуда уничтоженный.

Неужели ж в самом деле этот человек, которого она ждала как повелителя своего, которому она доверила бы все, что послал ей Господь Бог, и даже самую жизнь свою, неужели он гнусный убийца, отравитель?..

Не может быть!

Да, но почему же в таком случае он не отрицал этого страшного обвинения? Как мог он уйти, не разъяснив всего?

И у бедной женщины голова кружилась, она терялась, она чувствовала себя пораженной и как бы без выхода, замуравленной в застенке, едва в анализе своем доходила до этого места.

Так прошел весь день, так прошла ночь, бессонная, бесконечная, печальная и безнадежная.

Только под утро сон над нею смиловался и сомкнул ее воспаленные глаза.

Когда она пробудилась, то не могла сразу понять ни где она, ни что с нею, ни сколько времени здесь проспала?

Опомнившись, она позвала горничную.

— Который час, Даша? — спросила она, едва та вошла.

—

Уж поздно, Зинаида Николаевна, уж десять минут двенадцатого.

— Я всю ночь не спала.

— Не привыкли на новом месте да дорогою намаялись…

Даша, как приближенная, конечно, все знала, но затрагивать предметы не решалась.

— Прикажете все готовить?

— Да, пора вставать, Даша.

Туалет с омовениями продолжался долго. Не ранее чем через час Миркова была совсем готова.

— Пожалуйте в ту комнату, — предложила горничная, — я там уж и занавесочки отдернула, сейчас чай подадут…

Зинаида Николаевна вошла в гостиную и почти вскрикнула. Яркий свет дня блеснул в ее глазах и заставил ее на мгновение зажмуриться, но через полминуты она уж подходила к одному из окон.

— Зима, — проговорила она. — Сколько снегу выпало…

— И на санках извозчики появились, — весело, как бы ободряюще отозвалась из спальни Даша.

Зинаида Николаевна занялась чаем. Вчерашние думы улеглись, но она теперь была занята одною мыслью и, когда покончила со своим первым завтраком, позвала:

— Даша!

— Что прикажете, Зинаида Николаевна?

— Меня никто не спрашивал?

— Никто-с, а вот только так я слышала, будто Иван Александрович Хмуров еще вчера вечером в Москву уехали.

— Уехал? — переспросила она, и молнией в уме ее сверкнула мысль: "Значит, виновен, бежал!"

Красивая голова ее поникла в грустной думе, но вдруг она энергично встала и сказала прибиравшей горничной:

— Дай мне ротонду и позвони, чтобы мне хорошие сани наняли, я хочу прокатиться.

Садясь в сани, она только сказала кучеру неопределенно:

— Поезжай прямо. — А когда они отъехали, прибавила: — Поезжай в русскую православную церковь, все равно в какую.

В храме Господнем, у подножия священного алтаря, перед ликом Богоматери, она преклонила колена.

Долго и горячо молилась. Взывала о спасении от соблазна, о защите, об укреплении скорбного духа своего и молила даже о прощении, об исправлении того, кто ей и другим причинил столько горя.

Постепенно волнение улеглось, тихо и безропотно катились слезы по ее щекам: она с верою и надеждою на исцеление приложилась к святыням и вышла.

А на улице ярко сияло солнце и чистый, только что выпавший снег сверкал от его лучей, словно усыпанный мириадами алмазов.

XXXI

В МОСКВЕ

Всю дорогу раздумывал Хмуров о том, как-то и скоро ли его рассчитают в страховом обществе?

Он решил по возможности избегать каких-либо встреч со старыми знакомыми, вполне понимая, что кружок, в котором он вращался до своей поездки в Варшаву, должен был знать о происшедшем у него с Мирковой разрыве, а также и о причинах, его вызвавших. Но Ивана Александровича не мучила мысль о предстоящем стыде при встрече с кем-либо из них, так как оправдания себе он бы всегда нашел.